Сто тайных чувств полностью

Осталось осмотреть всего одну комнату на верхнем этаже. Лестер предложил нам подняться по узкой лестнице на бывший чердак, ныне «большой будуар». Там мы уронили наши циничные челюсти и медленно озирались, как внезапно уверовавшие люди. Перед нами простирался огромный зал с потолком, который плавно переходил в стены. По площади зал равнялся всем девяти комнатам внизу, вместе взятым, но в отличие от затхлого сумрака этажом ниже чердак был светлым и просторным, выкрашенным в чистый белый цвет. Из восьми мансардных окон в наклонном потолке можно было смотреть прямо в затянутое облаками небо. Под ногами блестели широкие дощатые полы, сверкающие, будто лед на катке. Саймон снова сжал мою руку, а я в ответ сжала его.

У этой комнаты было будущее. Вместе с Саймоном, подумала я, мы могли бы придумать, чем заполнить пустоту.

В тот день, когда мы переехали, я начала обдирать слои со стен бывшей детской, которая должна была стать моим «святилищем». Лестер сказал, изначально стены в комнате были из красного дерева, и мне не терпелось открыть для себя это архитектурное великолепие. Вдыхая головокружительные пары растворителя, я воображала себя археологом, который вскрывает пласты прошлых эпох, историю которых можно было реконструировать по настенным покрытиям.

Сначала я отколупала латексное покрытие эпохи «яппи» цвета шардоне, испещренное пунктиром, отчего оно напоминало стены флорентийского монастыря. Затем последовали слои из предыдущих десятилетий: зеленые восьмидесятые, психоделические оранжевые семидесятые, черный хиппи из шестидесятых, младенческие пастельные тона пятидесятых. Под всем этим обнаружились слои обоев с золотистыми бабочками, амурами, несущими корзинки с первоцветами, и прочими узорами из флоры и фауны былых времен, представители которых бессонными ночами смотрели на эти стены, успокаивая младенцев с коликами, ребенка, мечущегося в лихорадке, или туберкулезную тетю.

Неделю спустя мои ободранные пальцы коснулись слоя штукатурки, а затем добрались до дерева, но отнюдь не красного, как обещал Лестер. Это оказалась дешевая ель. В тех местах, где дерево не обуглилось, оно почернело от плесени, вероятно оттого, что его излишне усердно поливали из пожарного шланга на рубеже веков. Я не склонна к насилию, но на этот раз с размаху засандалила ногой по стене, так сильно, что одна из досок прогнулась, а под ней оказался спутанный клубок жестких седых волос. Я издала ужасный вопль, какой обычно издают герои фильма ужасов, и Саймон ворвался в комнату, доблестно размахивая мастерком, как будто это могло спасти нас от жестокого убийцы. Я обвиняющим жестом указала на остатки того, что сочла нераскрытым преступлением вековой давности.

Через час мы с Саймоном оторвали почти всю поврежденную и гниющую древесину. На полу валялись пучки волос, напоминающие гигантские крысиные гнезда. Только когда мы вызвали подрядчика для установки гипсокартона, выяснилось, что это конский волос, своеобразный викторианский утеплитель. Подрядчик также сказал, что конский волос обеспечивает эффективную звукоизоляцию. Как мы узнали, зажиточные викторианцы строили свои дома так, чтобы не приходилось слушать ничего столь непристойного, типа воплей сексуального экстаза или трубного урчания из-за несварения желудка из соседних комнат.

Я упоминаю об этом, потому что мы с Саймоном не стали совать обратно конский волос, и сначала я считала, что именно из-за этого в первый месяц мы слышали всякие странные звуки. Пространство между нашей стеной и соседней квартирой превратилось в полую шахту шириной около фута. И эта шахта, как мне казалось, служила звукоотражателем, который аккумулировал шумы со всего здания, а затем преобразовывал их в удары, шипение и то, что иногда звучало как уроки ламбады, которые кто-то проводит этажом выше, в нашей спальне.

Всякий раз, когда мы пытались описать нашу проблему с акустикой, я имитировала то, что слышала: тики-тики-бум-чача-ш-ш-ш. Саймон сравнивал шум не со звуком, а с его возможным источником: постукивание расстроенной клавиши пианино, курлыканье плачущей горлицы, скрежет льда. Мы так по-разному воспринимали мир – вот насколько мы отдалились друг от друга.

Во всем происходящем наблюдалась еще одна странность: казалось, Саймона никогда не было дома, когда раздавались самые жуткие звуки, – как, например, в тот раз, когда я принимала душ и услышала, как кто-то насвистывает тему из телешоу «Рискни», которая меня особенно преследовала, поскольку стоило мне раз ее услышать, и я не могла выкинуть назойливый мотив из головы до конца дня. Такое ощущение, что меня преследовали.