Сто тайных чувств полностью

Доктор Брейди сказал тем же тоном, которым утешал ранее тысячи неверующих мужчин: мол, бесплодие не имеет ничего общего с маскулинностью, мужественностью, сексуальным влечением, эрекцией, эякуляцией или способностью удовлетворять партнершу. Он употребил слово «партнерша», а не «жена», как бы подразумевая все многообразие возможностей, в прошлом, настоящем и будущем. Затем он продолжил разглагольствовать по поводу содержимого эякулята, физики эрекции и других мелочей, которые не имели ничего общего с крошечными резиновыми сапожками, стоявшими у нас на комоде, книгами Беатрикс Поттер, которые моя мать уже собирала для будущего внука, и воспоминанием о беременной Эльзе, кричащей на Саймона с вершины лавиноопасного склона.

Я знала, что Саймон думал в тот момент об Эльзе, задаваясь вопросом, ошиблась ли она по поводу беременности. Если это так, то ее смерть выглядела даже более трагичной. Я также знала, что Саймон должен был подумать о том, что Эльза, возможно, солгала и она вообще не была беременна. Но зачем? А если она все же была беременна, то с кем еще она встречалась? Почему набросилась на Саймона? Ни один из возможных ответов не имел смысла. С момента того сеанса общения Гуань с иньским миром мы с Саймоном не упоминали имя Эльзы. И сейчас тем более не могли обсуждать бесплодие Саймона, его сомнения по поводу Эльзы и наше отношение к искусственному оплодотворению и усыновлению. Годы и годы мы избегали разговоров о детях, реальных, воображаемых или ожидаемых, пока не оказались на этой лестничной площадке третьего этажа, сообщая гнусному незнакомцу по имени Лестер, что у нас нет детей, будто сами приняли такое решение давным-давно, окончательно и бесповоротно.

Лестер перебрал дюжину ключей на связке.

– Он должен быть где-то здесь, – говорил он себе под нос. – Наверное, окажется самым последним. Так и знал… Вуаля!

Он распахнул дверь, нашарил на стене выключатель. Квартира поначалу показалась мне знакомой, как будто я тысячу раз тайно посещала это место, любовное гнездышко из ночных снов. Тяжелые деревянные двустворчатые двери с рифленым старым стеклом, широкий коридор с обшивкой из темного дуба, окно, через которое пробивается луч света, полный старинной пыли. Это было похоже на возвращение в прежний дом, только я не могла понять, успокаивало оно меня или угнетало. А потом Лестер радостно объявил, что нам следует начать с осмотра «приемной», и ощущение испарилось.

– Этот архитектурный стиль называется истлейк и возрождение готики, – пояснил нам Лестер.

Далее он рассказал, как это место стало в двадцатых пристанищем для коммивояжеров и вдов военных. В сороковых годах «возрождение готики» превратили фактически в многоквартирный дом, насчитывавший двадцать четыре тесные квартирки, дешевое жилье военного времени. В шестидесятых дом стал студенческим общежитием, а во время бума недвижимости, в начале восьмидесятых, здание снова перевоплотилось, на этот раз в нынешний кооператив на шесть «роскошных» квартир. Лично мне показалось, что слово «роскошный» относится к люстре из дешевого стекла в холле. Квартиру честнее было бы описать словом «старомодная», поскольку она олицетворяла собой нелепую смесь своих прежних воплощений. Кухня с красной плиткой и шкафами из ламината утратила все следы былого викторианского стиля, а прочие комнаты все еще были щедро украшены бесполезными резными перемычками и гипсовыми бордюрами по краю потолков. Трубы радиатора отключены от батарей. Кирпичные камины замурованы. Каркасные двери приспособлены к новым шкафам.

Благодаря красноречию Лестера бесполезные викторианские пространства обрели новые важные цели. Бывшая лестничная площадка, освещенная люстрой из янтарного стекла, превратилась в «музыкальную гостиную», хотя мне казалось, что она годится лишь для струнного квартета карликов. Комнатенка, некогда бывшая каморкой прачки, теперь, по предложению Лестера, перевоплотилась в «детскую библиотеку», хотя никакой «взрослой библиотеки» в наличии не было. А половина некогда просторной гардеробной со встроенным кедровым шкафом – другая половина отошла соседней квартире – именовалась «скрипторий».

Мы терпеливо слушали Лестера, слова выскакивали из его рта и скользили в никуда, как собаки в мультике на только что натертом линолеуме. Должно быть, он заметил, что наш интерес потихоньку угасает, перестал заливаться соловьем, сменил тактику и теперь разглагольствовал о «немногословной классике с налетом старины». Мы пробежались по оставшимся комнатам, по лабиринту закутков, которым Лестер дал высокопарные названия: детская, столовая для завтрака, уборная, причем уборная была скорее шкафом, в который можно было поставить один только унитаз, да и то коленки будут упираться в дверь. В современной квартире на такой площади в лучшем случае разместили бы четыре комнаты среднего размера.