Наверное, я удивлена. А может мне просто-напросто жизненно необходимо ещё хотя бы разочек посмотреть на него. Именно сейчас, пока он не ставит никаких условий, не угрожает, не язвит, не обижает, когда есть только он и я, ничего и никого больше. Вот и зависаю, глядя в глаза цвета хвои.
Какие же они нереально зелёные, как болотный омут, что утягивает на самое дно. Так бы и смотрела в них всю свою отпущенную вечность, утопая, пропадая, не зная ничего другого в этой жизни.
Очередная моя глупость, ага.
— Я быстро, — говорю скорее самой себе, нежели обращаюсь к нему, тем самым напоминая о том, что пора двигаться дальше.
Отвернувшись, преодолеваю аж целую ступень. Он ловит мою ладонь раньше, чем успеваю взобраться на вторую. Я останавливаюсь, пока мысли переполняет очередное чувство дежавю. А Смоленский задаёт довольно странный вопрос:
— Где ваша мать?
Чего-чего, а уж подобного я от него точно не ожидаю, поэтому разворачиваюсь к нему, не скрывая своего недоумения.
— Ушла. Нас с отчимом оставила.
Собеседника такой ответ явно не устраивает.
— Куда ушла?
Знала бы я сама!
— Понятия не имею. Сообщить нам она не удосужилась.
— Почему? — хмурится Тимур.
— Скажем так, мой отчим — совсем не образец идеального мужа, — заменяю в более мягкой форме обозначение беспробудного пьянства и регулярных интрижек с кем попало, наряду с постоянным рукоприкладством. — Да ты и сам в курсе о всех его “достоинствах”. Вот она и не выдержала.
Пальцы, сжимающие мои, сдавливают чуть крепче. И на лице стоящего напротив читается открытое сочувствие. Оно-то меня и ломает всего за какой-то треклятый миг, добавляя в душу новую порцию горечи ко всему тому, что там давно скапливается.
— А почему ты спрашиваешь? — прищуриваюсь подозрительно.
В самом деле, ну какое ему дело?
Да ещё и до моей матери, не только до моей жизни.
— Просто интересно стало, — отзывается неопределённо.
Если честно, то совсем не верится, что причина кроется в простейшем любопытстве. Всё же владелец “Атласа” — не из тех, кто в принципе делает что-нибудь просто так. Но развивать полемику на эту тему мне тоже не хочется. Высвобождаю свою руку, продолжая подъём по лестнице. И лишь по истечению пары секунд меня вдруг озаряет самая элементарная догадка.
— Тогда, в коридоре, когда Тимофей говорил о том, как я выходила из спальни отчима ночью, — снова сосредотачиваюсь на мужчине, — ты никак не отреагировал: не удивился, не спросил, как так вышло или что-нибудь в этом роде. И потом… тоже не спросил.
На его лице не остаётся ни единой эмоции. Сам Тимур будто в камень превращается. Кажется, дышать тоже перестаёт. И это куда красноречивее любой другой реакции.
— Всякое бывает. Я уже ничему не удивляюсь, — отчеканивает он ледяным тоном.
А я…
— Серьёзно? — протягиваю в полнейшем шоке. — Серьёзно считаешь, что я с ним, — и сама не верю, что произношу нечто подобное вслух, — сплю?!
В горле образуется ком. Я шумно сглатываю, наблюдая за тем, как стирается каменное выражение лица Смоленского, а в его глазах зарождается сомнение… в чьей из нас двоих адекватности, правда, пока непонятно.
— Я и мой отчим? — срывается с моих уст наряду с кривой усмешкой. — Да я лучше пойду обратно к тем троим, чем с ним буду! — указываю в сторону ворот.
Должно быть, после всего произошедшего моя истерика всё же выбирается наружу, так как ничем иным озвученное не объяснишь.
Пора, наконец, сваливать, пока ещё чего похуже не выдала!
Ан нет…
Свобода моего выбора заканчивается примерно на этом моменте.
— То есть, это неправда? — в один шаг Смоленский пересекает сразу три ступени, оказываясь рядом, угрожающе нависнув сверху.
— Разумеется, неправда!
Шумный выдох становится мне ответом. И боль, растекающаяся во встречном взоре. Она отражается во мне чем-то далёким, недосягаемым, запретным, скребёт и царапает, заставляя мой измученный разум снова и снова переваривать узнанное, делать всё новые и новые выводы. Те мне совсем не нравятся. Один другого хуже. Например:
— То есть, я мало того, что с отчимом сплю, так он меня ещё время от времени под других подкладывает? Под тебя, например, — вопросительно выгибаю бровь, сложив руки на груди. — Это ты сейчас по себе меряешь, да, Смоленский? — добавляю язвительно. — Если сам каждый день с разными развлекаешься и даже дверь при этом не запираешь, ничуть не стесняясь посторонних, а потом в их сторону вовсе не смотришь, понятное дело, ничему уже не удивляешьс… — не договариваю.
Широкая ладонь обхватывает за горло, притягивая к мужчине ближе.
— Осторожно, золотце, — доносится вкрадчивым предупреждающим шёпотом. — А то очень похоже на ревность.
И самой так кажется, если уж на то пошло.
Но не сознаваться же ему в этом?
— Чтоб ревновать кого-то, он, как минимум, должен что-нибудь значить, — бросаю горделиво, почти с вызовом.
— Вот именно, золотце, вот именно, — на свой лад интерпретирует Смоленский с самодовольным видом.
