Дом — шикарный. Отдалённо напоминает тот самый домик, который я не столь давно покинула, оставив в нём Тимура. Разве что этот деревянный коттедж находится в черте города, близко к цивилизации, пусть и окружён высокими тополями, скрывающими территорию от стороннего взгляда.
Холодильник полон. Да и с наличкой проблем нет. По этой части мой мужчина обо всём позаботился выше всяческих похвал, так что мы с братьями ни в чём не нуждаемся.
В новом доме я провожу целых три дня…
И ни один из них не могу дозвониться до Смоленского. Ни глава службы его безопасности, ни кто-либо иной на горизонте тоже не показываются. Грешным делом начинаю подумывать о том, что про меня вовсе забывают. В отличие от той же меня, которая думает обо всех и всём, да так, что пора в дурку записываться, потому что ни днями, ни особенно ночами уснуть уже не получается, и я сгрызаю жалкие остатки маникюра, изредка стирая со щёк молчаливые слёзы, когда становится совсем невмоготу. Неизвестность почти убивает. Мучительно медленно. Как самый верный яд, проникающий под кожу вместе с кислородом.
Дыши — не дыши, всё равно погибнешь.
А на четвёртый день я не выдерживаю…
— Собирайтесь, мальчики, мы снова едем кататься! — бросаю с утра пораньше, прежде чем отправиться собирать свою сумку с вещами.
Не уверена, что это хорошая идея — привозить близнецов обратно в город, где есть отчим, но и оставить мне их не с кем. Мы отъезжаем примерно те же четыре сотни километров, прежде чем я снова берусь за телефон, дабы позвонить тому, с кем по идее разговаривать совсем не следует. А на том конце связи трубку берут очень быстро.
— Фролов, — доносится хмурый знакомый голос.
Колеблюсь ещё пару секунд, прежде чем набираюсь смелости обозначить, что это не кто-нибудь там, а именно я. И очень удивляюсь, когда слышу в ответ наполненное затаённой тоской одновременно с радостью:
— Ты в порядке?!
Ожидала вот чего угодно, но совсем не этого, если честно. Потому и молчу, не зная что сказать. Впрочем, отчим и не ждёт, когда я начну болтать. Сам сыплет вопросами, притом куда расторопнее и взволнованнее, нежели та же моя школьная подруга, а она та ещё болтушка, надо заметить.
— Настенька, золотце, ты правда, в порядке? А мальчишки где? Как они? Голодные? Где ночевали? Не замерзли? Скажи, куда приехать, я приеду! Если надо вышлю денег, документы у тебя есть с собой? Счёт без паспорта не открыть. Ох, подожди, может смогу кого-нибудь, кто поближе, к тебе послать, чтоб поскорее добрались…
Он говорит ещё и ещё, практически без остановки, у меня голова за минуту начинает страдать мигренью, я едва успеваю отвечать, преимущественно односложно, попутно тихо фигея и фигея с новой силой. А в конечном итоге…
— Подожди, — произношу тихо, но весомо. — Ты не понимаешь. Я сама ушла. Никто меня не принуждал. Сама. Потому что так захотела. Смоленский тут совсем не причём. И братьев я сама с собой забрала. Понимаешь?
На том конце связи воцаряется тишина.
Правда, длится она недолго.
— Сама? — вяло отзывается Фролов.
— Сама.
Снова умолкает. Надолго.
— Забери заявление. Пусть его отпустят. Это не он. Это я. Если хочешь, меня наказывай, — произношу ровным нейтральным тоном.
Не хочу, чтобы он различил, насколько это важно для меня. Ведь тогда поймёт, что я готова на многое ради достижения своей цели. И цену поднимет до небывалых высот. А платить всё равно придётся. К тому же, если прежде отчим, вероятно, из-за той неизвестности, что изводила всё это время меня саму, и проявил несвойственную ему либеральность, то скорее всего, после того, что я ему говорю последним, от мимолётного приступа доброты даже жалких ошмёток в нём не останется. В принципе, примерно так и выходит:
— Заберу, — не сразу, с явной неохотой, но соглашается Фролов. — Если ты так хочешь, — добавляет спустя короткую паузу. — Но только ты сперва вернёшься. Со мной останешься. Пообещаешь мне, что больше не уйдёшь. Тем более, вместе с мальчишками, — замолкает, а последующее звучит уже откровенным ультиматумом: — И с ним ты больше никогда не увидишься. Ни под каким предлогом.
На моих губах сама собой расплывается горькая усмешка. Я медлю лишь ещё одно жалкое мгновение.
— Нет. Так не пойдёт. Или ты сам заберёшь своё заявление, и Смоленского отпустят, или я позабочусь об этом сама, — выдаю сухо.
Больше ничего не говорю. Отключаю вызов. Возобновляю дальнейший путь. Ехать мне ещё много. К тому же, на заданном маршруте прибавляется ещё одна, ранее внеплановая, остановка…
