– Я принял к сведению ваш упрек, Ваше Величество, хотя и не считаю его вполне заслуженным. Вы, как и я, не хотите, чтобы Россия оказалась втянутой в большую войну в Европе. Но ведь это наше обоюдное желание нужно подкреплять какими-то действиями, чтобы от стадии благих намерений прийти к каким-то конкретным результатам. Вот я и пытаюсь действовать. Что касается дальнейших шагов, то я представлю вам доклад на эту тему. Речь в нем, в том числе, пойдет и о союзных договорах России.
– Что вы имеете в виду?
– Подумайте, Ваше Величество, каким конкретно образом Россия может быть втянута в войну, если она, паче чаяния, все же случится? Самым вероятным мне представляется вариант, когда уже вступившие в войну союзники потребуют от нас выполнения наших союзнических обязательств. Вы согласны со мной?
– Да, это, пожалуй, самый реалистический вариант.
– Вот под этим углом зрения я и хочу посмотреть на наши обязательства.
– Ну, что ж, готовьте. Рассмотрим, ― произнес Романов не слишком довольным тоном.
Полномочный посол Германии в России Фридрих фон Пуртулес через одного из своих помощников получил известие, что с ним хочет встретиться доверенное лицо премьер-министра Столыпина. Посла заинтриговало то, что условия встречи обставлялись деталями, предельно затрудняющими всех любопытствующих узнать о самом факте этой встречи.
Когда упомянутое доверенное лицо прибыло на место, посол уже был там.
– Карамышев Алексей Николаевич, ― представился незнакомый высокий мужчина, одетый безупречно и со вкусом. И добавил на чистейшем немецком с берлинским диалектом:
– Вам, герр Пуртулес, можно не представляться. Уважаемый посол мудрого кайзера хорошо известен в нашей стране.
– Судя по обстоятельствам нашей встречи, речь на ней пойдет о достаточно серьезных материях, господин Карамышев? ― также на немецком откликнулся посол.
– Более чем, герр Пуртулес, более чем. Российское правительство озабочено складывающейся в Европе ситуацией, господин посол, которая в достаточно недалеком и обозримом будущем может привести к серьезной вооруженной конфронтации. Я не буду перечислять причины этого ― вам они прекрасно известны. Я уполномочен поговорить с вами о роли России в этом гипотетическом конфликте. Или, называя вещи своими именами, о возможном участии или неучастии России в большой европейской войне.
Фридрих фон Пуртулес подобрался. Заявленная тема разговора была жизненно важной для Германии и представляла собой квинтэссенцию смысла пребывания посла в этой огромной стране.
– Неучастии России в войне? Разве такое возможно? Россия, насколько мне известно, сделала свой выбор, что отражается в заключенных ею союзнических договорах. К сожалению, это не тот выбор, который мог бы приветствоваться в Берлине, господин Карамышев, и вам об этом прекрасно известно.
– Ничто не вечно под луной, господин посол, и договора тоже. В отличие от Германии, Россия не заинтересована в этой войне. Она не может нам принести ничего такого, чего у нас уже нет. А таскать каштаны из огня для других у нас нет особого желания.
– А как же проливы?
– Поговорим и об этом, но позже. Герр Пуртулес, вы не будете возражать, если наш дальнейший разговор будет проходить предельно откровенно, чтобы за дипломатическими витиеватостями не потерялся основной смысл того посыла, который я хочу донести до немецкой стороны от имени моего правительства? Мы беседуем один на один и без протокола, так что опасаться нечего.
– Не против, господин Карамышев. О важных вещах лучше говорить просто.
– Согласен. Посыл такой. Если Россия выступит на стороне Антанты, Германия в войне на два фронта со столь мощными противниками неминуемо потерпит поражение, несмотря на общеизвестное мужество и стойкость немецких солдат. Даже в союзе с Австро-Венгрией. Это, если быть реалистами и называть вещи своими именами. Вы согласны?
– Германия сейчас чрезвычайно сильна, и немецкое оружие…
– Герр Пуртулес, мы же договорились ― предельно откровенно.
– Ну… С достаточно высокой вероятностью ― да.
– Хорошо. Двигаемся дальше. Если Россия
– Вопрос о выступлении России на стороне Германии вашим правительством даже не рассматривается?
– Нет, это исключено. Нейтралитет ― это максимум, на который могла бы пойти Россия в данном вопросе.
– Я вас понял, господин Карамышев. Что же подразумевает Россия под приемлемой для себя ценой по данному вопросу?
