1920-е, времена своего ленинградского прошлого, он вспоминал с такими подробностями, которые позволяют воспринимать, прочувствовать историю страны совсем по-новому: «Здесь, на Васильевском, прошли мое детство, моя юность… В памяти остались даже запахи. Запахи огромного приморского города! Запахи набережных, кораблей, бульваров, осенних парков, рынков и весеннего талого снега. И совсем новый для меня, мальчишки, запах таинственного города… Ну и, конечно же, сказочный запах чердаков, куда осторожные люди на случай внезапного обыска сносили после революции все, что могло как-то компрометировать их перед новой властью. Чего мы только не обнаруживали там! Винтовки, шашки, гранаты, револьверы, ящики с патронами, пулеметные ленты, разрывные пули, штыки, гильзы… Подобно археологам, мы откапывали из-под балок чердачных перекрытий всевозможные царские ордена, медали, жетоны, связки фотографий и документов, орденские ленты, «керенки», цилиндры, корсеты, канотье и кивера, генеральские и офицерские мундиры, эполеты, погоны, аксельбанты и прочее, и прочее. Весь этот «реквизит» появлялся потом в наших квартирах, наводя ужас на наших родителей, стреляя, «пшикая» и взрываясь в кухонных плитах, а частенько и вовсе разнося их вдребезги… Опасные игры закончились лишь тогда, когда петроградские чердаки и подвалы были очищены от «наследия прошлого» окончательно».
Новые опасности для него начались, едва юный Георгий поддался «гипнозу ламп над 13-метровым цирковым кругом» и завис под куполом без страховки. Кинематограф увлек дальней командировкой в Комсомольск и стал, по существу, косвенной причиной многих лет неволи. Актерский навык спас от смертельно опасного лесоповала, обеспечив трудоустройство сначала в Магаданском, а потом в Норильском театре. Одна актриса помогла пережить ссылку и вернуться в Ленинград, другая обеспечила домашний уют на многие, творчески насыщенные десятилетия. В его судьбе примечателен баланс между зависимостью от людей и полной автономностью внутреннего существования: сильный мужчина, который личными качествами никогда не бахвалился, не спекулировал, а когда требовалось – отступал в тень, терпеливо пережидая трагические жизненные коллизии.
Умер он на 91-м году, оставив по себе долговечную всенародную память. Этот простой по социальному происхождению человек, судьбе которого едва ли позавидуешь, весьма уверенно прошел земной путь, обрел опыт и душевные качества высочайшей пробы.
Владимир Михайлович Зельдин (1915–2016)
Другое, на сей раз «забавное», клише «От Ильича до Ильича без стресса и паралича» стало модно примеривать к любому деятелю культуры, не терявшему в социальном весе и физической форме на протяжении многих советских десятилетий. Народному артисту, лауреату Сталинской премии, прославившемуся вдобавок ко всему ролью в картине Ивана Пырьева (его перестроечная ревизия низвела до статуса главного сталинского лакировщика) Владимиру Зельдину было тогда уже за семьдесят.
Многие его ровесники (ну, или почти сверстники) – актеры, режиссеры, писатели – страдали от такой переоценки, подвергались глумлению, причем некоторые из них, резко понизив планку, натворили антихудожественных дел и до времени ушли в мир иной. Другие переметнулись в лагерь погромщиков, наделали делишек иного рода, однако с неизбежностью, как уготовано всякому человеку, также покинули нас, пусть и несколько позже. Зельдин дожил сначала до 95, а потом, не покидая сцены, иногда снимаясь даже в телесериалах, отпраздновал столетие. Стало принято за него по-болельщицки переживать: хотелось, чтобы этот мировой – в плане активного театрального долголетия – рекордсмен покорял все новые и новые вершины. Владимир Михайлович, что называется, до последнего демонстрировал ясность ума, бодрость духа, утонченность манер и творческую наполненность – уникальная судьба, в особенностях которой надо бы разобраться.
