Только о профессии Владимир Михайлович рассказывал открыто, подробно и взволнованно, остальное, повторимся, будто бы утаивал. Зельдину нравилось то обстоятельство, что играть Мусаиба его «назначил» женский коллектив съемочной группы – в сущности, первые зрительницы, типичные выразительницы народных предпочтений. По воспоминаниям актера, на эту роль в основном пробовались молодые грузины из ключевых тбилисских театров, и все они были хороши статью, лицами, голосами. Пырьев сделал пробы и попросил милых дам выбрать того, кто показался им наиболее подходящим. Они единогласно выбрали Мусаиба в исполнении Владимира Зельдина. Подобный итог был обусловлен еще и тем обстоятельством, что яркие тбилисцы актуализировали существовавшую разницу в стиле игры. На первый план у них выходили социокультурные особенности, и условный, почти сказочный сюжет фактически превращался в этнографическую зарисовку. Профессионально состоятельный для того, чтобы убедительно сыграть кавказца, и в то же время остававшийся представителем русской актерской школы исполнитель идеально вписывался в славную компанию московских звезд: Марины Ладыниной, Николая Крючкова, Осипа Абдулова…
«Нестареющая роль» и «неувядаемое кино» – в данном случае не штампы, но объективные характеристики. Человек спокойного нрава и долгого дыхания, Зельдин в своем звездном кинодебюте с поразительным мастерством возгоняет романтику-лирику до стадии «бури и натиска». По сути, ту же задачу – грамотно, тонко, правдиво показать чрезвычайно темпераментного инородца – актер станет выполнять и позже, когда более тысячи раз сыграет с аншлагами в Театре Советской Армии испанца Альдемаро. «Учитель танцев» выйдет в 1946-м, сразу после страшной, опустошительной войны, и будет оставаться в репертуаре Владимира Зельдина до 1975-го, снискав всеобщее обожание: артист трепетно ведет любовную линию, виртуозно смешит, бесподобно танцует, восхитительно поет. Однажды после первого акта за кулисы пришла Анна Ахматова. Остановившись в дверях гримерки, пристально смотрела на человека, который был очень красив, умопомрачительно изящен, фантастически профессионален. Зельдин – с его точным расчетом дыхания, эмоциональными взрывами там, где это особенно нужно, – являлся чудом послевоенной театральной Москвы.
Он всегда стирал и гладил собственную одежду. Заостряя внимание интервьюеров на подобных бытовых мелочах, размазывал тем самым свою значимость, стирал ее отпечатки, бросал якорь в море повседневности. «Вы были звездой?» – «Звезды – это Николай Крючков, Борис Андреев», – в таком ответе на привычный вопрос проглядывает не кокетство, а все то же постоянное стремление уйти с поля высоких, зачастую выматывающих энергий в тихую гавань. «Самое главное – не дать себе устать!» – мудро заметил один из его персонажей. Интересно и поучительно находить в репликах, жизненных ходах Владимира Михайловича следы того сознательного или бессознательного бегства, которое в итоге обеспечило ему максимально долгую жизнь в искусстве и вообще на белом свете.
«Я никогда никому не завидовал. Хотя наша профессия связана с конкуренцией, завистью, с какими-то негативными вещами», – так он объяснял постоянную работу над собой, стремление понизить градус негативных эмоций, которые артистическая московская жизнь предписывает человеку «с характером».
Наблюдая за его игрой в популярных телесериалах новейших времен «Счастливы вместе» (2007) и «Сваты» (2010–2011), забавно осознавать, что мальчишкой он аплодировал Маяковскому, танцевал очередное танго Оскара Строка в момент его выхода, на пике популярности. Зельдин много и регулярно играл в любимом, фактически родном для него Театре Советской Армии, с теплотой вспоминал его великого руководителя Алексея Попова. Отдельно восхищает неподдельное простодушие артиста, которое он некогда передоверил Мусаибу Гатуеву. Это качество пленяет во всех его интервью позднего периода: ровный тон красивого, по-настоящему музыкального голоса сочетается с искренней заинтересованностью в собеседнике. Старика по возрасту, но не по виду и духу, спрашивают о пустяках, а он искренне рад тому, что о подобных мелочах уже в сотый раз приходится распространяться. Во всех диалогах, даже с далеко не самыми изобретательными визави, видна подлинная красота человеческого общения: он еще жив, он знает цену этой жизни и этой беседе. Зельдин наслаждается спокойным режимом разговора, хочет, чтобы и мы, сторонние наблюдатели, прониклись значимостью совсем, на первый взгляд, незначительного, попытались впоследствии повторить за ним мыслительную и поведенческую несуетность.
