Родился он еще в Российской империи (за два года до ее крушения) в Козлове Тамбовской губернии. Отец был дирижером военного оркестра и закономерно видел сына музыкантом. Володя освоил ряд инструментов, однако едва семья обосновалась в Москве, замыслил стать артистом балета, поступал в Государственную школу Большого театра на отделение характерных танцев. Родитель пошел тогда на хитрость и, предварительно поговорив с преподавателями, добился, чтобы сына не приняли. Буквально на следующий год, когда юноше было всего тринадцать, Михаил Евгеньевич умер, а его друзья взяли Зельдина-младшего в оркестр, после чего он еще не однажды менял намерения – например, собирался стать военным моряком.
В результате пошел в драматические актеры, отправился сдавать экзамены в производственно-театральные мастерские при театре МОСПС (с 1938 года Театр имени Моссовета). «У меня не было никакой напряженки: на экзамене прочитал стихи Александра Безыменского и рассказы Натальи Кончаловской, в качестве вокального номера спел «Интернационал», – рассказывал он позднее. Руководителем курса был знаменитый театральный актер Евгений Лепковский, а одним из однокурсников – будущий гений отечественного киноэпизода Николай Парфенов. Влившись в труппу МОСПС, задержался там ненадолго, перекочевал в Театр транспорта (Театр им. Гоголя), где сыграл несколько весомых ролей классического репертуара, а также – грузина Гоглидзе в спектакле «Генеральный консул». С этого момента у Владимира Зельдина началась совсем иная жизнь.
За давностью лет или по причине того, что сентиментальность и восторженность не были ему свойственны, этот этап представляется довольно ровным, беспорывным. Ранняя смерть родителей здесь, похоже, единственное сильное впечатление. Зельдин много лет спустя мимоходом вспоминал изобилие продуктовых лавок эпохи НЭПа, огромную очередь под душ в коммуналке, а кроме того – почти ничего. Возможно, причина этому скрытность, нежелание впускать в святая святых, закоулки памяти и потемки души, даже самых благожелательно настроенных собеседников. На такую трактовку намекает его сдержанность в рассказе о единственном ребенке, внезапно заболевшем и умершем на руках первой супруги, но и тут – ни имени, ни подробностей, ни сантиментов на публике. Что ж, он представлял людей иного поколения – тех, чья молодость пришлась на такую эпоху, когда понятие «личное достоинство» что-нибудь да значило, а приватность внутреннего пространства ценилась особенно, как бы в противовес стандартам официальной идеологии, требовавшей полного отчета о социальном происхождении, образе мыслей и привычном для индивида наборе чувств.
Что бы то ни было, ассистентка Ивана Пырьева, готовившего кинопостановку «Свинарка и пастух», предположила, что пластичный, музыкально одаренный артист, играющий на сцене Театра транспорта пограничника Гоглидзе, достоин того, чтобы попробоваться на роль знатного пастуха Мусаиба Гатуева из горного аула Дагестана. Никакого отношения к кавказцам Зельдин не имел: мать – русская, отец – еврей. Не будь в его послужном списке образа энергичного, волевого грузина, скорее всего, в картине Пырьева поучаствовать бы не довелось.
О чем свидетельствует сей жизненный эпизод? О том, что человек-стайер не брезгует проходными ролями в пьесах-однодневках, не спешит «интересно жить», оставляя судьбе право самой распорядиться его до поры скрытыми возможностями. «Без стресса и паралича», говорите? Почему бы и нет.
Темпераменты-характеры, соответствующие девизу «Пришел, увидел, победил», чаще губительны, особенно когда на их основе формируются судьбы. Владимир Зельдин – актер чрезвычайно талантливый, но не гениальный. Его творческий диапазон не безграничен, зато велико доверие реальности, прекрасно несуетное служение, заразительна манера существования. Лишь тому, кто не стремится ломать назначенную судьбу о колено, где-то там, наверху, разрешают пережить и почтенный возраст, и глубокую старость – не скрючившись, не озлобившись, не потеряв ясности ума и силы благородного таланта.
