ния. Ниже минус двадцати редко когда бывало. А тут в самом начале февра-
ля ударили морозы, да такие, что запарил залив и стала замерзать морская
вода у берега. Градусов двадцать семь на улице было точно. Пока я размыш-
лял, Серега сделал свое дело и сунул мне в руку стакан. «Ну что ж, жена же-
ной, а холод холодом», – решил я и опрокинул содержимое в рот. Внутрен-
ности обожгло, как напалмом. Весельчак доктор не разбавил мою порцию,
и теперь вместе с Антохой корчился от смеха, наблюдая мои судорожные по-
пытки вдохнуть воздух. Наконец, продышавшись и опорожнив пару кружек
воды, я беззлобно обматерил веселящихся обормотов, попрощался и двинул-
ся по направлению на выход, к центральному посту. Корабль был словно вы-
мершим. До меня ровным счетом никому не было дела. Пройдя через пятый
и четвертый отсеки, я вдруг ощутил, что спирт здорово ударил по организ-
му. Стало жарко, и в голове зашумело. Поэтому, выйдя наверх, я остановил-
ся на мостике и не спеша выкурил сигарету, не обращая внимания на мо-
роз. Откуда мне было знать, что если бы не этот спирт… Словом, перекурив,
я стал спускаться с мостика вниз.
Для несведущих людей поясню. Чтобы выйти на борт из ограждения
рубки, необходимо миновать тяжелую металлическую переборку, которую
в море задраивают кремальерами, а в базе закрепляют в открытом виде специ-
альной защелкой. Именно закрепляют, потому что любой выходящий из ко-
рабля берется за скобу на этой переборке и удерживает свое тело, протиски-
ваясь наружу. Вот так и я, выползая на свет божий, перехватил скобу одной
рукой и вдруг понял, что переборка не закреплена. В одну секунду тяжелен-
ная дверь, под весом моего тела описав дугу, отделилась от ограждения рубки,
заодно впечатав одной из рукояток кремальер точнехонько мне между глаз.
От силы удара и боли рука разжалась, портфель из другой руки полетел назад
в ограждение рубки, а я сам, перекувыркнувшись, распластался на покатом
410
Часть вторая. Прощальный полет баклана
борту своего корабля и начал медленно сползать в воду. Мои нечеловеческие
попытки зацепиться за прорезиненный борт ничего не дали, и я как был –
в шапке, шинели и перчатках, а проще, в форме одежды номер пять, погру-
зился в студеные воды губы Сайда Кольского залива. К несчастью, на пирсе
стоял только наш корабль, да и тот правым бортом к пирсу. А выход из ограж-
дения рубки – на левом. Так что, принимая во внимание еще и парение за-
лива, увидеть со стороны меня никто не мог. Единственная призрачная на-
дежда оставалась на верхнего вахтенного, бродящего по пирсу. Но чтобы он
услышал мой голос, надо было как минимум выгрести к носу корабля.
Вода оказалась не холодной, а обожгла словно кипяток. На миг я погру-
зился с головой. Мама родная, ощущения – словами не передать! Тело мгно-
венно словно сжала неимоверная сила и сразу же отпустила, оставив после
себя ощущение медленно подступающего паралича. Не поверите, но перед
глазами, как в детском калейдоскопе, промелькнула вся предыдущая жизнь,
от пеленок до последних дней. Я никогда не думал, что такое вообще возмож-
но. Это необъяснимо, и наверное, наш мозг реагирует на опасность незави-
симо от наших желаний и мыслей. Стало ясно, что очень хочется жить. Долго
и счастливо. Или бедно и плохо. Но жить! До веревочного трапа в носу было
метров пятнадцать, и я, стряхнув подступающую слабость, оттолкнулся изо
всех сил и поплыл. Брассом! Как есть, не снимая перчаток и не скидывая тя-
желенную шинель. Не знаю, за какое время я преодолел эти злополучные ме-
тры, но они отняли у меня остатки сил, которых хватило только на то, чтобы
закинуть одну ногу на ступень трапа и намертво в него вцепиться. Ног и рук
я уже в принципе не чувствовал, хотя они меня еще слушались. Сил выполз-
ти наверх уже не было. Как можно крепче ухватившись за веревки, я напряг
до предела голосовые связки и принялся кричать.
– Верхний! Верхний! Поднимись на борт в нос! Верхний… Я за бор-
том! Как оказалось потом, верхний вахтенный, укутанный по нос в ту-
луп, бродил в районе кормы корабля, и при всем желании услышать меня
не мог. А я продолжал надрывать глотку, зовя на помощь. Долго ли, коротко
ли, но постепенно вахтенный перемещался в нос, когда вдруг до него непо-
нятно откуда донесся голос. Еще минут пять верхний не мог понять, откуда
кричат. На мостике никого нет, на пирсе, кроме него, – тоже. В итоге, ког-
да у матроса хватило ума взойти на борт, его глазам предстал скорчивший-
ся и полупогруженный в воду каплей, еле висящий на трапе с другого бор-
та. На мгновенье вахтенный остолбенел, а затем, рванув к «Каштану», заго-
лосил в центральный пост:
– Центральный!!! Аварийная тревога! Человек за бортом!
И не дожидаясь ответа, бросился ко мне и протянул приклад автомата.
– Хватайте, тащ! Хватайте!
Но сил на такой геройский поступок у меня уже не было. Только и смог,
что прошепелявить:
– Не могу, зови кого-нибудь еще…
В «Каштане» зазвенел сигнал тревоги, и спустя несколько секунд из руб-
ки уже выпрыгнули двое мичманов в одном только РБ, даже без ватников.
– Ох, ни х… себе! Борисыч, как тебя угораздило-то?..
