Как много женских и девичьих лиц, таких разных, хранится в нашей памяти, а еще больше забылось, и нас пленяет их обаяние, и мы жаждем увидеть их вновь — а все только потому, что в последний момент они от нас ускользнули. Мои чувства к г-же де Стермариа были куда сильней, и, чтобы ее любить, мне было бы довольно увидеть ее еще раз и освежить в памяти мои впечатленья о ней, очень яркие, но такие мимолетные, что заочно мне было трудно их не растерять. Обстоятельства сложились по-другому, больше я ее не видел. Не ее я полюбил, но мог полюбить и ее. И быть может, великая любовь, которую мне скоро предстояло испытать, оказалась для меня еще мучительней оттого, что, вспоминая этот вечер, я говорил себе, что из-за простого стечения обстоятельств я мог бы отдать ее г-же де Стермариа, и она досталась бы той, что потом стала мне в общем-то безразлична, то есть эта моя великая любовь ничуть не была ни неизбежна, ни предначертана свыше, а ведь мне так хотелось, так необходимо было в это верить!
Франсуаза вышла из столовой и оставила меня одного, говоря, что напрасно я там сижу, пока она не зажгла свет. Она собиралась готовить ужин, потому что даже до приезда родителей, уже с этого вечера, началось мое заточение. В углу за буфетом я приметил огромную связку еще свернутых ковров, спрятал за ними голову и зарыдал, глотая пыль со слезами пополам, подобный евреям, в горе посыпавшим себе головы пеплом. Меня сотрясала дрожь — не только потому, что в комнате было холодно, но и потому, что температура нашего тела значительно падает (а мы не пытаемся с этим справиться, не чая опасности и даже испытывая некоторое облегчение), когда из глаз у нас, капля за каплей, как мелкий, пронизывающий, ледяной дождик, который никак не кончится, начинают литься слезы. Вдруг я услышал голос:
— Можно? Франсуаза сказала, что ты, наверно, в столовой. Я заглянул спросить, не хочешь ли ты съездить со мной поужинать, если только тебе это не вредно, потому что на улице туман — дальше собственного носа ничего не видать.
Это был Робер де Сен-Лу; я думал, что он еще в Марокко или в море, а он, оказывается, приехал этим утром.
Я уже говорил, что я думаю о дружбе, и как раз Сен-Лу в Бальбеке невольно помог мне это осознать: в сущности, дружба — такая чепуха, что мне трудно понять, как люди, в высшей степени одаренные, например какой-нибудь Ницше, простодушно приписывают ей некую интеллектуальную ценность и, соответственно, отвергают дружеские отношения, не скрепленные умственным единением. Да, меня всегда удивляло, как человек, настолько искренний сам с собой, что по велению совести отказался даже от музыки Вагнера, мог воображать, что в каких бы то ни было отношениях с другими людьми, по природе своей путаных и невразумительных, и, в частности, дружеских, можно достичь какой бы то ни было истины, и что есть какой-нибудь смысл в том, что бросаешь работу ради того, чтобы сходить к другу и поплакать с ним над ложным известием о пожаре в Лувре[232]. Я в Бальбеке дошел до того, что игры с девушками считал менее губительными для духовной жизни (игры, по крайней мере, ее и не подразумевали), чем дружба, по велению которой мы приносим единственную истинную часть нашей души, не выразимую иначе как средствами искусства, в жертву нашему поверхностному «я», которое, наоборот, в себе самом не черпает радости, зато смущенно умиляется, как только получит возможность опереться на внешние подпорки, как только его бережно, будто на носилках, перенесут в душу постороннего человека, чтобы там, блаженно нежась под чужой защитой, оно купалось в одобрении и восхищалось собственными достоинствами, хотя наедине с собой мы бы сочли их недостатками и постарались исправить. Впрочем, иногда хулители дружбы, не питая иллюзий и испытывая легкие угрызения совести, бывают лучшими на свете друзьями; иной раз артист, в котором зреет шедевр, сознает, что его долг — жить ради работы, но несмотря на это, не желая выглядеть эгоистом или превратиться в эгоиста, отдает себя на служение бесполезному делу, и то, что он, в сущности, рад бы уклониться от этого служения, причем по вполне бескорыстным мотивам, только добавляет ему решимости. Но что бы я ни думал о дружбе, взять хотя бы весьма сомнительное удовольствие, нечто среднее между усталостью и скукой, которое от нее получаешь, — все равно любой, самый вредный напиток в какие-то минуты может оказаться целебным и живительным, взбодрить нас, как необходимый удар хлыста, согреть, как тепло, которого нам не хватало внутри себя.
