И мне уже хотелось увидеть не совсем г-жу де Стермариа. Теперь, когда мне неизбежно предстояло провести с ней вечер, последний перед приездом родителей, я бы предпочел не занимать его, а попытаться вновь увидать женщин из Ривбеля. Я последний раз сполоснул руки, а вытер их уже в неосвещенной столовой: радость гнала меня из комнаты в комнату. Мне почудилось, что дверь столовой приоткрыта, а в передней, куда она выходила, горит свет, но нет, дверь была затворена, а то, что я принял за вертикальную полоску света в ее проеме, оказалось просто отражением белого полотенца в зеркале, прислоненном к стене — его должны были повесить к маминому приезду. Мне вспомнились все миражи, которые я за это время обнаружил в нашей квартире, причем не только оптические: в первые дни я воображал, что у соседки живет собака, потому что слышал долгое тявканье, почти человеческое, а издавала его водопроводная труба в кухне каждый раз, когда отворачивали кран. А входная дверь, если ее не захлопнуть, закрывалась бесконечно долго, испуская череду чувственных отрывистых и стонущих аккордов, которые накладываются на хор пилигримов в конце увертюры к «Тангейзеру»[229]. Кстати, когда я относил на место полотенце, у меня появилась возможность прослушать этот ослепительный симфонический отрывок еще раз: в дверь позвонили, и я побежал открывать входную дверь кучеру, вернувшемуся с ответом. Я ожидал услышать: «Эта дама ждет в экипаже» или «Эта дама вас ждет». Но в руке у него было письмо. Я не сразу решился узнать, что мне пишет г-жа де Стермариа: пока она держала в руке перо, это могло оказаться все, что угодно, но теперь, когда письмо существовало отдельно от нее, в нем заключалась предначертанная судьба, в которой ничего уже было не изменить. Я попросил кучера спуститься и подождать внизу, хотя он ворчал на туман. Как только он вышел, я вскрыл конверт. На карточке было напечатано: «Виконтесса Алекс де Стермариа», а внизу приглашенная мною дама приписала: «Мне очень жаль, но обстоятельства помешали мне сегодня ужинать с вами в Булонском лесу. Я так этого ждала. Напишу вам подробнее из Стермариа. С сожалением, дружески». Я замер, оглушенный ударом, который на меня обрушился. Карта и конверт упали к моим ногам, как пыж из ружья после выстрела. Я их поднял и проанализировал прочитанное. «Она говорит, что не может пообедать со мной в Булонском лесу. Из этого вытекает, что в другом месте она бы могла со мной пообедать. Я не стану проявлять назойливость и не поеду за ней, но, в сущности, ее записку можно было бы понять и таким образом». Уже четыре дня назад мои мысли заранее расположились на острове Булонского леса вместе с г-жой де Стермариа, и теперь мне не удавалось их оттуда извлечь. Мое желание невольно влекло меня дальше по тому же пути, которым следовало уже много часов; записка была против него бессильна, она пришла слишком недавно, и вопреки ей я по инерции продолжал собираться, подобно школьнику, уже провалившемуся на экзамене, но выпрашивающему еще один вопрос. В конце концов я решил пойти к Франсуазе и сказать, чтобы она спустилась расплатиться с кучером. Я прошел по коридору, не видя ее, потом миновал столовую; вдруг звук от собственных шагов по паркету, который я слышал до сих пор, преобразился в тишину, и, еще не понимая, в чем дело, я почувствовал удушье, я словно очутился взаперти. Дело было в ковре: его начали прибивать к полу в ожидании приезда родителей, а эти ковры, такие прекрасные, когда среди веселого утреннего беспорядка солнце окидывает их лесным взглядом[230], поджидая вас, словно друг, который зашел за вами, чтобы вместе ехать за город обедать, теперь представали первым оснащеньем зимней тюрьмы, где я обречен жить, обречен отсиживать обеды в кругу семьи и откуда не могу уйти, когда захочу.
— Осторожно, не упадите, они еще не прибиты, — крикнула мне Франсуаза. — Зря я свет не зажгла.
Скоро зима, в уголке окна, как на стеклах Галле[231], прожилка затвердевшего снега, и даже на Елисейских Полях думаешь увидеть девушек, а видишь одних воробьев.
Мое отчаяние из-за того, что я не увижусь с г-жой де Стермариа, усугублялось тем, что, судя по ее ответу, она ни разу не вспомнила о нашем обеде, а я-то, я с самого воскресенья, час за часом, жил только ради него. Позже я узнал, что она безрассудно вышла замуж по любви за молодого человека, с которым, видимо, уже встречалась в то время, и, скорее всего, забыла о моем приглашении из-за своего избранника. Иначе она бы наверняка не стала дожидаться экипажа, который я, впрочем, и не обещал за ней посылать, а предупредила заранее, что занята. Мои мечты о юной деве в средневековом замке на туманном острове проторили дорогу любви, которой на самом деле еще не было. И теперь из разочарования, ярости, отчаянного желания вернуть ту, что от меня ускользнула, вполне могла, при участии моей возбудимости, родиться любовь, о которой до сих пор мне только робко нашептывало воображение.
