Разумеется, благодаря моим давнишним бальбекским вожделениям тело Альбертины достигло такой зрелости, вобрало в себя столько свежести и сладости, что во все время нашей поездки в Булонский лес, пока ветер, как прилежный садовник, тряс деревья, сбрасывая с них плоды, и выметал увядшие листья, я думал, что, допустим, если Сен-Лу ошибался или я не так понял его письмо и мой ужин с г-жой де Стермариа ни к чему не приведет, я ведь могу назначить на тот же вечер, но попозже, свидание с Альбертиной, чтобы на часок забыть о чувствах и, быть может, печалях, которые сулит мне начало любви к г-же де Стермариа, и предаться чистому сладострастию, обнимая тело, к чьим прелестям когда-то приглядывался, примеривался с таким любопытством — а теперь видел их воочию. И разумеется, предполагая, что в первый вечер г-жа де Стермариа не подарит мне никаких милостей, я был готов к тому, что этот вечер принесет мне изрядное разочарование. Я слишком хорошо знал по опыту, как две стадии, которые мы проживаем в начале любви к женщине, желанной, но малознакомой, когда любим в ней скорее ту особую жизнь, в которую она погружена, чем ее саму, нам почти еще неизвестную, — как эти две стадии причудливо отражаются в сфере фактов, то есть уже не в нас самих, а в наших свиданиях с ней. Нас искушала поэзия, которую мы в ней угадывали, но, ни разу с ней не поговорив, мы замирали в нерешительности. Она это или не она? И вот наши мечты сгущаются вокруг нее, сливаются с ней. Близится первое свидание, и оно должно бы отражать эту рождающуюся любовь. Ничего подобного. Можно подумать, реальная жизнь тоже непременно должна пройти первую стадию, и вот, уже любя ее, мы заводим с ней самый пустячный разговор: «Я пригласил вас пообедать на этом острове, потому что мне показалось, что вам здесь понравится. Но ведь ничего особенного я вам не скажу. Я только боюсь, что здесь слишком сыро: как бы вы не замерзли». — «Нет, ничуть». — «Вы это говорите из любезности. Я дам вам побороться с холодом еще четверть часа, чтобы не слишком вас мучить, а потом уведу отсюда силой. Не хочу, чтобы вы простудились». И, так ничего ей и не сказав, мы провожаем ее домой, мы ничего о ней не узнали, разве что ее взгляд нам запомнился, но думаем мы лишь о том, как бы увидать ее снова. Итак, на второй раз (а мы успели уже забыть ее взгляд, единственное воспоминание о прошлой встрече, но все равно жаждем увидеть ее опять) первая стадия уже позади. В промежутке не происходило ничего. Однако в разговоре с другой особой — некрасивой, по нашему мнению, но нам хочется постоянно говорить с ней о нашей любви, — мы признаемся: «Нелегко нам будет преодолеть все, что мешает слиянию наших сердец. Как вам кажется, у нас есть шансы? Как по-вашему, наши недруги отступят и мы можем надеяться на счастье?» Но мне ни к чему будут такие резкие перепады в разговорах, сперва ни о чем, потом с намеками на любовь, если я доверюсь письму Сен-Лу. Г-жа де Стермариа предастся мне душой и телом в первый же день, и незачем было призывать Альбертину на конец вечера в качестве утешительного приза. Я в этом не нуждаюсь, Робер никогда не преувеличивает, и в его письме все ясно!
Альбертина говорила мало, чувствуя мою озабоченность. Мы немного прошлись под тесным строем деревьев, словно в сумраке подводного позеленевшего грота; над его сводами бесчинствовал ветер и барабанил дождь. Вялая листва расползалась у меня под ногами и вдавливалась в почву, подобно ракушкам; тростью я отбрасывал прочь колючие каштаны, похожие на морских ежей.
