Мне, конечно, и в голову не пришло просить Сен-Лу свозить меня в Ривбель посмотреть на тамошних женщин: еще час назад я этого желал, но сожаления о г-же де Стермариа оставили во мне след, и след этот не хотел так скоро изглаживаться; Сен-Лу вошел в тот момент, когда я больше не находил у себя в душе ни единого повода для радости, и с ним как будто вошли доброта, веселье, жизнь — они, конечно, были не во мне, а снаружи, но предлагали мне себя, жаждали стать моими. Сен-Лу, вероятно, не понял, почему я встретил его с такой благодарностью, с таким умилением до слез. А ведь какой парадокс эта сердечность нашего друга — дипломата, путешественника, авиатора или военного, как Сен-Лу, — когда завтра ему предстоит ехать в деревню или бог знает куда, и вот он посвящает нам вечер и сам, кажется, получает от этого вечера такое огромное удовольствие, а между тем это удовольствие, такое краткое, такое редкое, что трудно не удивиться: раз уж наш друг сам так доволен, почему бы ему не побыть с нами подольше или не приезжать к нам почаще. Что может быть обычнее, чем пообедать в нашем обществе, но для такого путешественника это такое же странное и восхитительное удовольствие, как для азиата — погулять по нашим бульварам. Мы отправились ужинать, и, спускаясь по лестнице, я вспомнил Донсьер, где мы с Робером каждый вечер встречались в ресторане, вспомнил маленькие забытые зальчики. В памяти всплыл один из них, о котором я никогда с тех пор не думал: он был не там, где Сен-Лу обедал, а в гораздо более непритязательном месте — не то деревенская гостиница, не то семейный пансион; на стол подавали хозяйка и одна из служанок. Я забрел туда из-за снега. Притом Робер в тот вечер не обедал в нашем обычном месте, и мне больше никуда не хотелось ехать. Кушанья мне принесли в небольшой кабинет наверху, весь обшитый деревом. Во время обеда погасла лампа, и девушка-прислуга зажгла мне две свечи. Я притворился, что мне плохо видно, протянул ей тарелку и, пока служанка накладывала в нее картошку, взял ее за обнаженное предплечье, словно направляя ее руку в нужную сторону. Видя, что девушка не отстраняется, я ее погладил, потом, не говоря ни слова, крепко привлек к себе, задул свечу и сказал, что, если она хочет найти немного денег, пускай меня обыщет. Потом много дней мне казалось, что, если хочешь испытать физическое наслаждение, нужна не только эта служаночка, но и эта столовая, обшитая деревом и такая уединенная. Однако каждый вечер до отъезда из Донсьера я ради дружбы и по привычке ходил в ресторан, где обедал Сен-Лу с друзьями. А ведь с тех пор я и не вспоминал этой гостиницы, где они столовались. Мы не берем от жизни того, что она может нам дать, мы бросаем незавершенными в летних сумерках или ранних зимних вечерах часы, которые, казалось бы, сулили нам немного покоя или радости. Но эти часы не потеряны навсегда. Как только запевают новые радостные мгновения, по-прежнему хрупкие и одномерные, по-прежнему мимолетные, эти часы им вторят, дополняют их насыщенной богатой оркестровкой. И они перетекают в одно из тех состояний счастья, что приходят к нам редко, но все же приходят; в моем случае это было счастье от всего отмахнуться и обедать с другом, чьи воспоминания, словно пейзаж, заключенный в уютную раму, твердят нам о дальних странствиях, потому что этот друг со всей своей энергией, со всей нежностью умеет расшевелить нашу застоявшуюся жизнь, поделиться с нами волнением и радостью; ни наши собственные усилия, ни светские развлечения не подарят нам ничего подобного, и мы будем принадлежать ему одному, клясться ему в вечной дружбе; и пускай мои клятвы застрянут в границах этого часа, там же, где родились, пускай назавтра я их, быть может, нарушу, но в этот вечер я был безраздельно честен, ведь он и сам, со всей своей мудростью и отвагой, предчувствовал, что этой дружбе не суждено расти, потому что на другой день он уедет.
