На мое несчастье, Сен-Лу немного задержался снаружи, договариваясь с кучером, чтобы тот приехал за нами, когда мы пообедаем, и я вошел один. Сперва, шагнув в вертящуюся дверь, непривычную для меня, я решил, что никогда из нее не выберусь. (Для любителей точности в выражениях заметим мимоходом, что эта дверь-вертушка, с виду такая безобидная, недаром по-английски называется revolving door, напоминая нам о револьвере.) В тот вечер хозяин, не желая выскакивать наружу, чтобы не промокнуть, и не смея бросить посетителей, держался тем не менее поближе к входу, чтобы не лишать себя удовольствия слышать радостные жалобы новых гостей, которым только что было так трудно добраться и так страшно заблудиться, что теперь они лучились от счастья. Однако радостная сердечность хозяина растаяла при виде незнакомца, который никак не мог выпутаться из крутящейся двери. Видя этот очевидный признак невежества, владелец ресторана нахмурился, как экзаменатор, не имеющий ни малейшего желания произносить dignus est intrare[235]. В довершение несчастья я сел в зале, отведенном аристократам, откуда он немедленно и сурово меня изъял, указав мне место в другом зале с грубостью, которую тут же подхватили все официанты. Новое место мне совсем не понравилось, тем более что на банкетке, куда он меня усадил, уже расположилось множество народу, а как раз напротив меня оказалась дверь, отведенная для иудеев, отнюдь не вертящаяся; она то и дело открывалась и закрывалась, впуская страшный холод. Но хозяин отказался меня пересадить, объявив: «Нет, месье, я не стану всех беспокоить из-за вас». Впрочем, скоро он забыл о припозднившемся и обременительном посетителе: его приводило в восторг появление каждого нового гостя, который, прежде чем заказать пиво, холодное куриное крылышко или грог (обеденное время давно прошло), должен был, как в старинных романах, внести свою лепту во всеобщее оживление рассказом о своих приключениях, а уж потом войти в приют тепла и надежности, где царили задушевное веселье и беззлобные шутки, как всегда бывает у костра на привале после множества препятствий, которые всем пришлось преодолевать.
Один рассказывал, что его кучер, воображая, что подкатил к мосту Согласия, три раза объехал вокруг Инвалидов, другой — что его экипаж, пытаясь проехать по Елисейским Полям, угодил в клумбу на Рон-Пуэн и добрых три четверти часа оттуда выбирался. Далее следовали жалобы на туман, холод, мертвую тишину на улицах, все это рассказывалось и выслушивалось с чрезвычайно веселым видом, ведь всюду в зале, кроме моего места, было тепло, от яркого света приходилось щурить глаза, уже привыкшие к мраку, а в гуле разговоров вновь обострялся слух.
