Посетители не в силах были вести себя тихо. От необычности приключений, представлявшихся им единственными в своем роде, у всех развязались языки, все искали, с кем бы затеять разговор. Сам хозяин утратил чувство дистанции: «Его высочество принц де Фуа три раза сбивался с пути, пока ехал от ворот Сен-Мартен», — расхрабрившись, рассказывал он со смехом и даже указывал адвокату-еврею на знаменитого аристократа, как будто собирался их познакомить, даром что в любой другой день этих посетителей разделяла бы стена, куда более непреодолимая, чем увитая зеленью перегородка. «Подумать только, три раза!» — отозвался адвокат, дотронувшись до шляпы. Принцу не пришлась по вкусу такая фамильярность. Он принадлежал к кружку аристократов, которых, казалось, заботило только одно — держать себя как можно более дерзко, причем даже по отношению к дворянам, если они не принадлежали к самой верхушке знати. Не отвечать на поклоны, а если человек из вежливости упорствует, насмешливо ухмыльнуться или гневно вскинуть голову, притвориться, что не знаком с немолодым человеком, оказавшим тебе услугу, приберегать рукопожатия и поклоны для герцогов и самых близких друзей этих герцогов, с которыми они тебя знакомили, — таковы были правила этих молодых людей, и в частности принца де Фуа. Этим правилам способствовала юношеская расхлябанность (ведь даже молодые буржуа проявляют неблагодарность и ведут себя как невежи, потому что сперва несколько месяцев забывали написать письмо благодетелю, у которого умерла жена, а уж потом не здороваются с ним, потому что так проще), но главное — обостренный кастовый снобизм. Правда, подобно некоторым нервным заболеваниям, чьи симптомы в зрелом возрасте сходят на нет, у самых несносных молодых людей снобизм обычно рано или поздно терял свой воинственный характер. Когда молодость позади, человек редко упорствует в своей заносчивости. Прежде ему казалось, что нет ничего важней, но вдруг самый что ни на есть высокомерный принц обнаруживает, что на свете есть музыка, литература и даже звание депутата. И тогда иерархия ценностей меняется, и человек вступает в разговоры с теми, кого когда-то испепелял взглядом. И повезло им, если у них достало терпения подождать и, скажем так, благодушия, чтобы годам к сорока порадоваться его обходительности и приветливости, в которых им было презрительно отказано в двадцать.
Кстати о принце де Фуа, раз уж о нем зашла речь, он принадлежал к некой компании человек в двенадцать-пятнадцать, а также к более узкому кружку из четырех человек. У компании из двенадцати-пятнадцати была та особенность, что в ней все молодые люди имели как бы два лица (впрочем, к принцу это как раз не относилось). Долгов у них куры не клевали, и поставщики считали их полными ничтожествами, несмотря на удовольствие обращаться к ним: «ваше сиятельство, ваша светлость, ваше высочество…» Все они надеялись выйти из положения благодаря пресловутому «выгодному браку», называемому иногда также «бешеные деньги», а поскольку огромных приданых, которых они вожделели, было у них в виду всего-то пять или шесть, на каждую невесту нацеливалось исподтишка сразу по нескольку претендентов. И все они так тщательно держали язык за зубами, что, когда один из них являлся в кафе со словами: «Мои драгоценные друзья, я слишком вас люблю, чтобы утаивать от вас мою помолвку с мадмуазель д’Амбрезак», у нескольких друзей вырывался вопль, потому что кое-кто считал, что его самого ждет женитьба на этой самой мадмуазель д’Амбрезак, и не в силах был сохранить хладнокровие настолько, чтобы удержаться от стона ярости и скрыть изумление: «Ну как, Биби, рад, что женишься?» — восклицал потрясенный принц де Шательро, не умея промолчать и с горя роняя вилку, ведь он-то рассчитывал, что вскоре будет объявлено о помолвке этой же девицы, но с ним, Шательро. И ведь одному Богу известно, сколько всяких нелестных вещей наговорил его отец семейству Амбрезак о матери Биби. «Ну как, рад, что женишься?» — невольно повторял он, а Биби, лучше подготовленный, благо у него было вдоволь времени, чтобы выработать линию поведения, с тех пор как помолвка стала «почти официальной», с улыбкой отвечал: «Я рад не тому, что женюсь, вот уж чего мне никогда не хотелось, я рад, что назову женой очаровательную Дези д’Амбрезак». Пока он это произносил, г-н де Шательро успевал взять себя в руки, а сам уже прикидывал, что следует как можно скорее развернуться в сторону мадмуазель де Канург или мисс Фостер, прекрасных партий номер два и три, кредиторов, ожидавших его женитьбы на Амбрезак, попросить, чтобы они еще потерпели, а всем тем, кого раньше уверял, что мадмуазель д’Амбрезак прелестна, объяснить, что этот брак хорош для Биби, а он-то рассорился бы со всеми родными, если бы на ней женился. Он им расскажет, как г-жа де Солеон даже пригрозила, что не будет их у себя принимать.
