Но если в глазах поставщиков, рестораторов и тому подобное они были особами незначительными, в свете, напротив, этих двуликих юношей никто не осуждал ни за расстроенные состояния, ни за малопочтенные способы поправить дела. В свете они опять оказывались его высочеством принцем, его светлостью герцогом таким-то, и значение имела только древность их рода. Герцог-миллиардер или почти миллиардер, у которого было все, что душе угодно, оказывался ниже, чем они, потому что их предки были некогда монархами в своих землях, имели право чеканить монету и так далее. Часто в этом кафе, когда один из них входил, другой опускал глаза, чтобы вновь прибывшему не приходилось ему кланяться. А дело было в том, что он обедал с банкиром, которого пригласил в воображаемой своей погоне за богатством. Каждый раз, когда светский человек входит в подобные отношения с банкиром, это обходится ему в сотню тысяч франков, что не мешает ему пытать счастья со следующим банкиром. Эти юноши никогда не сдаются и не теряют надежды.
Однако принц де Фуа был и сам богат и принадлежал не только к изысканной компании пятнадцати юношей, но и к более замкнутому кружку, состоявшему из четырех неразлучных друзей, в число коих входил и Сен-Лу. Их никогда не приглашали порознь, их прозвали четырьмя сердцеедами, на гулянии они всегда держались вместе, в замках им отводили смежные спальни, и даже ходили слухи, будто их соединяет больше чем простая дружба, тем более что все четверо были очень хороши собой. Я был готов самым категорическим образом опровергнуть эти слухи в отношении Сен-Лу. Но вот что удивительно: хотя позже выяснилось, что слухи эти справедливы по отношению ко всей четверке, тем не менее каждый из юношей пребывал в полном неведении относительно трех остальных. А ведь каждый из них старался разузнать о других как можно больше — не то из любопытства или, вернее, из злорадства, не то желая помешать женитьбе друга, не то получить перевес, проникнув в его секрет. К этим четырем образцовым и несравненным платоникам на какое-то время добавился пятый (потому что в кружках из четырех друзей участников всегда бывает больше четырех). Но по религиозным соображениям вел он себя весьма сдержанно, и тогда, и позже, когда кружок четырех уже распался, а сам он женился, обзавелся потомством и ездил в Лурд молиться о том, чтобы следующий новорожденный оказался сыном или дочкой, — и все-таки в перерывах набрасывался на военных.
Как бы то ни было, принц де Фуа рассердился меньше, чем можно было ожидать, ведь неподобающие слова хоть и прозвучали при нем, но обращены были к другим. К тому же вечер был исключительный. И потом, у адвоката, в сущности, было не больше шансов завязать знакомство с принцем де Фуа, чем у кучера, возившего этого благородного господина. Поэтому принц счел себя вправе высокомерно, глядя в сторону, ответить этому собеседнику, благодаря туману оказавшемуся своего рода попутчиком, случайно повстречавшимся ему где-то на краю света, на морском берегу, окутанном туманами и исхлестанном ветрами: «Заблудиться еще не беда, хуже очутиться не там, где надо». Его правота потрясла хозяина, потому что эти самые слова он слышал уже несколько раз за вечер.
В самом деле, он привык всегда сравнивать услышанное или прочитанное с неким заранее известным текстом и приходить в восхищение всякий раз, когда не улавливал разницы. Таким восприятием не стóит пренебрегать: в политических спорах и при чтении газет именно оно формирует общественное мнение, а значит, влияет на важнейшие события. Множество хозяев немецких кофеен восхищались исключительно теми своими посетителями и теми газетами, которые утверждали, что Франция, Англия и Россия «ищут ссоры» с Германией, и они-то в момент Агадирского кризиса чуть было не довели дело до войны[236]. Историки были правы, когда отказались объяснять действия народа волей королей; ее следовало бы заменить психологией среднего человека.
