Герцог Германтский так торопился меня представить, потому что, если в собрании людей оказался кто-то незнакомый принцу или принцессе королевской крови, это положение дел считается недопустимым и не должно продолжаться ни единой секунды. С такой же поспешностью Сен-Лу в свое время представлялся моей бабушке. Впрочем, герцог и герцогиня Германтские подчинялись законам наследственного придворного лоска, иначе говоря, светскости; законы эти изначально совсем не поверхностны, но со временем оказались вывернуты наизнанку, так что именно поверхностность оказалась в них главной и бездонной, и для герцога с герцогиней долг обращаться к принцессе Пармской исключительно «ваше высочество» был превыше и соблюдался неуклоннее, чем долг человеколюбия, нравственной чистоты, сострадания и справедливости, которым они нередко пренебрегали.
В Парме я еще никогда не бывал (хотя мечтал об этом с тех давних пасхальных каникул), и знакомство с принцессой Пармской, владевшей, как я знал, самым красивым дворцом в этом городе, не имеющем себе равных, где к тому же, по моим представлениям, все было ровно, отгорожено от остального мира гладкими перегородками, душно, как летний вечер без малейшего дуновения воздуха на площади маленького итальянского городка с именем плотным и нежным, — это знакомство должно было мгновенно заменить мне все, что я тщился вообразить, все, что там было на самом деле, как будто я и вправду на секунду, не двигаясь с места, туда перенесся; это было словно первое уравнение в той неведомой алгебре, какую представляла собой поездка в город великого Джорджоне[252]. Как парфюмер пропитывает эфирным маслом однородную массу жира, так я годами пропитывал имя принцессы Пармской ароматом тысяч фиалок, но как только я увидел эту принцессу, от которой ожидал, что она окажется по меньшей мере второй герцогиней Сансеверина[253], тут же начался новый процесс, завершившийся, правду сказать, только несколько месяцев спустя: с помощью новых химических операций я изгонял всю фиалковую эссенцию и весь стендалевский аромат из имени принцессы и замещал их образом низенькой черноволосой и черноглазой женщины-благотворительницы, и уж такой смиренной, такой любезной, что сразу становилось ясно, в какой высокомерной гордыне коренится ее любезность. Впрочем, она была во многом похожа на других великосветских дам, и от Стендаля в ней было не больше, чем, к примеру, в той Пармской улице, что расположена в Европейском квартале[254] и похожа не столько на улочки Пармы, сколько на все соседствующие с ней улицы, напоминая нам не столько обитель, где умирает Фабрицио, сколько зал ожидания вокзала Сен-Лазар.
Любезность принцессы объяснялась двумя причинами. Первой, общего характера, было воспитание, которое получила эта дочь коронованных особ. Ее мать (не только состоявшая в родстве со всеми королевскими домами Европы, но вдобавок, в отличие от герцогов Пармских, превосходившая богатством любую правящую принцессу) с самых юных лет внушала ей полные смиренной гордыни заповеди евангельского снобизма, и теперь каждая черта лица, каждый изгиб плеч и движения рук ее дочери словно твердили: «Помни, что, если по произволению Господа ты рождена на ступенях трона, ты не должна этим пользоваться, чтобы презирать тех, кто по воле Божественного Провидения (да пребудет с ним наша благодарность!) уступает тебе в знатности и богатстве. Напротив, имей доброту к малым сим. Твои предки были принцами Клевскими и Юлихскими с 1647 года; Господь в своей милости пожелал, чтобы ты владела почти всеми акциями Суэцкого канала и чтобы акций „Ройял Датч Шелл“ у тебя было втрое больше, чем у Эдмона де Ротшильда; специалисты по генеалогии отслеживали твою родословную начиная с 63 года после Рождества Христова; среди твоей родни две императрицы. Поэтому в разговоре никогда не подавай виду, что помнишь о столь великих преимуществах, и не потому, что они бренны (ничто не может поколебать древность твоего рода, и люди всегда будут нуждаться в нефти), а потому, что все и так знают: твое происхождение выше, чем чье бы то ни было, а твои средства вложены лучше некуда. Помогай обездоленным. Давай всем, кто по Божьему промыслу не оказался вознесен так же высоко, как ты, все, что можешь им уделить, не роняя своего сана, то есть помогай им деньгами, даже служи им сестрой милосердия, но, разумеется, не приглашай их на свои вечера: это не пойдет им на пользу, а только пошатнет твой престиж и тем уменьшит действенность твоих добрых дел».
