Кстати, с самого начала произошло небольшое двойное недоразумение. В тот самый миг, когда я входил в гостиную, герцог, не давая мне даже времени поздороваться с герцогиней, подвел меня к какой-то даме маленького роста, видимо собираясь преподнести ей приятный сюрприз и словно говоря: «Вот он, ваш друг, видите, я приволок его к вам за шиворот». И даже до того, как я, влекомый герцогом, оказался перед ней, эта дама не сводила с меня своих широко распахнутых и ласковых черных глаз и улыбалась мне с понимающим видом, как улыбаются старому знакомому, который, кажется, нас не узнал. А я ее решительно не узнавал и не мог вспомнить, кто она такая, поэтому отвернулся, чтобы не отвечать на ее улыбки, пока нас с ней друг другу не представят. Дама тем временем по-прежнему держала на весу предназначенную мне улыбку. Она как будто жаждала от нее избавиться и наконец услышать от меня: «Ах, мадам, не может быть! как мама будет рада, что мы встретились!» Мне так же не терпелось узнать ее имя, как ей — убедиться, что я ее узнал, и поклонился с полным пониманием происходящего, чтобы она могла наконец убрать свою улыбку, затянувшуюся, как какой-нибудь соль-диез. Но герцог Германтский сыграл свою роль из рук вон плохо, по крайней мере на мой взгляд: он, как мне показалось, назвал по имени только меня, и я так и не узнал, кто эта мнимая незнакомка, а ей не пришло в голову себя назвать, ведь истоки нашей дружеской близости, для меня неведомые, были ей совершенно ясны. Как только я очутился перед ней, она не протянула мне руку, а непринужденно взяла мою и заговорила таким тоном, как будто я имел точное понятие о приятных воспоминаниях, которые представляются ей в этот миг. Она сказала мне, что Альбер (я так понял, что это ее сын) будет бесконечно жалеть, что не смог прийти. Я перебирал в памяти старинных друзей, носивших это имя, и никто не приходил мне на ум, кроме Блока, но это же не могла быть г-жа Блок, его мать: она давно умерла. Напрасно я ломал себе голову, гадая, что за общее прошлое она подразумевает. Но сквозь полупрозрачный гагат ее расширенных ласковых зрачков, пропускавших на поверхность только улыбку, я различал это прошлое не отчетливей, чем различаешь пейзаж за черным стеклом, даже если оно озарено солнцем. Она спросила, не слишком ли утомляется мой отец, не откажусь ли я как-нибудь сходить в театр с Альбером, если здоровье мне позволит; но в мыслях у меня было темным-темно, и мои ответы плутали в этой тьме наугад, так что я смог членораздельно сообщить только, что сегодня вечером не очень хорошо себя чувствую, и тогда она сама придвинула мне стул и захлопотала вокруг меня так, как никогда не хлопотали друзья моих родителей. Наконец герцог произнес слова, которые все прояснили: «Она находит, что вы очаровательны», — шепнул он мне на ухо, и тут-то я и распознал эти слова на слух. Их в свое время сказала нам с бабушкой г-жа де Вильпаризи, когда знакомила нас с принцессой Люксембургской. И тут я все понял: эта дама не имела ничего общего с принцессой Люксембургской, но по лексикону того, кто меня ею угощал, я догадался о природе угощенья. Передо мной была принцесса. Она понятия не имела ни о моих родных, ни обо мне, но происходила из невообразимо знатного рода и располагала самым огромным состоянием, какое только можно себе представить: дочь принца Пармского, она была замужем за кузеном, столь же знатным, и, благодарная Творцу, желала показать ближнему, как бы ни был он беден и как ничтожно ни было его происхождение, что она его не презирает. В сущности, я мог бы обо всем догадаться по ее улыбке: я же видел, как принцесса Люксембургская покупала ржаные хлебцы на пляже, чтобы скормить их бабушке, как лани в зоологическом саду. Но меня всего во второй раз в моей жизни представляли принцессе крови, и мне простительно было не распознать особые свойства любезности, роднящие великих мира сего. Впрочем, они и сами не потрудились меня предупредить, чтобы я не слишком рассчитывал на эту любезность, потому что герцогиня Германтская, которая в свое время так приветливо махала мне рукой в Опера-комик, позже рассвирепела, когда я поклонился ей на улице, — как те, кто, единожды дав кому-нибудь луидор, воображают, что разочлись с этим человеком навсегда. А у г-на де Шарлюса контраст между приливами и отливами доброго отношения был еще поразительней. В конце концов я узнал, как будет видно из дальнейшего, высочеств и величеств другого рода — королев, которые играют в королев и разговаривают не как другие особы их ранга, а как королевы у Сарду[251].
