Поэтому даже в те моменты, когда принцесса не могла творить добро, она старалась показать или, вернее, внушить с помощью всех очевидных знаков безмолвного языка, что не считает себя выше окружающих. Для каждого у нее находилась та очаровательная любезность, какую проявляют хорошо воспитанные люди по отношению к низшим, и, стараясь быть полезной, она то подвигала свой стул, чтобы освободить больше места, то брала подержать мои перчатки — словом, то и дело оказывала мне услуги, недостойные гордых буржуазных дам; такие услуги охотно оказывают царствующие особы, а также старые слуги, ведомые инстинктом и профессиональной привычкой.
Вторая причина, по которой меня обласкала принцесса Пармская, была особого свойства, хотя отнюдь не продиктована таинственной симпатией ко мне. Но в тот момент мне было не до того, чтобы углубляться в эту причину. Герцог, явно торопясь покончить со знакомствами, уже увлек меня к еще одной девушке-цветку. Услыхав ее имя, я сказал, что проезжал мимо ее замка в окрестностях Бальбека. «О, как бы я была счастлива вам его показать», — сказала она, понизив голос чуть не до шепота, будто из скромности, но проникновенно, с явным сожалением о том, что упустила возможность совершенно особой радости, и добавила, окинув меня вкрадчивым взглядом: «Но надеюсь, ничто еще не потеряно. Надо сказать, что вам бы еще интересней показался замок моей тетки Бранкас[255]; его построил Мансар[256]; это жемчужина провинциальной архитектуры». То есть не только она была бы рада показать мне свой замок, но и ее тетка Бранкас была бы не менее счастлива, если бы я оказал ей честь осмотреть ее замок, — в этом заверила меня моя дама, полагавшая, конечно, что в наши времена, когда земли переходят в руки финансистов, не умеющих жить, великие мира сего тем более должны поддерживать благородные традиции дворянского гостеприимства, по меньшей мере на словах, которые ни к чему не обязывают. Кроме того, она, как все люди ее круга, старалась говорить то, что доставит больше всего удовольствия собеседнику и как можно больше возвысит его в его собственных глазах, чтобы он поверил, что делает честь тем, кому пишет письмо, и что хозяевам дома льстит его появление, и что им не терпелось с ним познакомиться. На самом деле стремление внушить другому человеку более лестное представление о нем самом не чуждо иногда и буржуазии. В этой среде тоже можно встретить благожелательность, обычно в форме индивидуального достоинства, искупающего какой-нибудь порок, — увы, у самых верных друзей ее никогда не найдешь, разве что у наиболее любезных подруг. И как бы то ни было, она проявляется лишь у отдельных людей. А у большей части аристократии, напротив, эта черта давно потеряла индивидуальный характер; ее насаждает воспитание, поддерживает сознание собственного величия; не опасаясь унижения, не ведая соперников, аристократия сознает, что приветливостью может осчастливить окружающих, и с удовольствием это делает; это родовой признак целого класса. И даже у тех, чьи личные изъяны слишком несовместимы с добродушием, все же проскальзывают его безотчетные следы в лексиконе или жестах.
— Она очень добрая, — сказал мне герцог Германтский о принцессе Пармской, — и как никто умеет быть «гранд-дамой».
