С волнением обнаружил я на двух картинах, более реалистичных, относившихся к более раннему периоду, одного и того же господина, в первом случае — во фраке, в гостиной, а во втором — в пиджаке и цилиндре, на гулянии у реки, где ему явно нечего было делать; ясно было, что для Эльстира он не просто любимая модель, но и друг, а быть может, и меценат[245], и что он с удовольствием вводит его в свои полотна, как некогда Карпаччо — знатных и всем известных венецианцев, которых писал с отменным сходством, а Бетховен охотно вписывал в титульный лист любимого произведения дорогое ему имя эрцгерцога Рудольфа[246]. В гулянии на берегу реки было нечто чарующее. На живописном прямоугольнике, который Эльстир выхватил из лучезарного дня, уживались река, женские платья, паруса и множество их отражений в воде. Одна женщина на миг перестала танцевать, устав от жары и запыхавшись, и ее платье переливалось всеми цветами точно так же, как полотно замершего паруса, вода у пристани, деревянные мостки, листва и небо. Я вспомнил, как на картине, которую я видел в Бальбеке, больница, такая же прекрасная под небом цвета ляпис-лазури, как сам собор, казалось, распевает бесстрашнее, чем Эльстир-теоретик, чем Эльстир, наделенный тонким вкусом и влюбленный в Средневековье: «Нет ни готики, ни шедевров, простая больница не хуже великолепного портала!» — а теперь я слышал: «Простоватая дама, на которую ценитель прекрасного не захочет взглянуть на прогулке, которую вычеркнет из поэтичной картины, что разворачивает перед ним природа, тоже прекрасна; ее платьице озарено тем же светом, что парус, и не бывает вещей более изысканных или менее изысканных; обычное платьице и парус, сам по себе прекрасный, — это два зеркала, отражающих одно и то же, а вся ценность во взгляде художника». Художник сумел навеки остановить бег времени в этот лучезарный миг, когда плясунье стало жарко и она остановилась, а тень обвела контуром дерево, а паруса скользили словно по лаковому золоту. Но как раз из-за того, что мгновение гнетет нас с такой силой, от этого полотна, на котором все замерло, веяло невероятной мимолетностью: чувствовалось, что дама скоро уйдет, парусник исчезнет, тень переместится, и настанет ночь, и иссякнет радость, и пройдет жизнь, и мгновения, запечатленные одновременно таким множеством вспышек и бликов, собранных вместе, уже не вернутся. Такое же мгновенье было запечатлено и совершенно по-другому: я узнавал его в нескольких акварелях на мифологические сюжеты, ранних работах Эльстира, висевших в том же кабинете[247]. «Передовые» светские люди «принимали» эту манеру, но никак не то, что ее сменило. Не то чтобы это было лучшее у Эльстира, но в самой трактовке сюжета было столько искренности, что картины совершенно не казались холодными. Музы, например, — художник изобразил их так, что понятно было: они давно исчезли с лица земли, но в мифологические времена нередко бродили вечером, вдвоем или втроем, по какой-нибудь горной тропе. Иногда вместе с музой прогуливался какой-нибудь поэт, также представлявший интерес для зоолога тем, что не имел некоторых признаков пола; так на воле, подружившись, гуляют вместе существа разной породы. На одной из акварелей мы видели, как поэта, изнемогшего от усталости после долгой прогулки в горах, несет на плечах кентавр, который его пожалел[248]. На нескольких других — необъятный пейзаж, на котором крошечное место занимает сцена из мифологии, сказочные герои, а весь пейзаж, от горных вершин до морских волн, изображен так, что передает время дня вплоть до минуты, благодаря положению солнца и мимолетной точности в изображении теней. Художник, останавливая мгновенье, придает символу из легенды историческую и жизненную достоверность, изображает его и ведет повествование в прошедшем времени, в совершенном виде.
Пока я рассматривал картины Эльстира, меня ласково убаюкивали беспрерывные звонки в дверь: это прибывали гости. Но звонки сменились тишиной, длившейся уже что-то очень долго, и наконец — не слишком-то скоро, правду говоря, — вырвали меня из мечтательности: так тишина, наступившая после пения Линдора, пробудила Бартоло[249]. Я испугался, что обо мне забыли, что все уже сели за стол, и поспешил в гостиную. У дверей кабинета, где висели картины Эльстира, я наткнулся на слугу, который меня дожидался; не то старый, не то напудренный, похожий на испанского министра, он отнесся ко мне с тем же почтением, с каким склонился бы к ногам короля. Я почувствовал, что он ждет меня уже не меньше часу, и испуганно подумал, что опоздал к ужину, а главное, я же обещал к одиннадцати быть у г-на де Шарлюса.
