Испанский министр проводил меня в гостиную (по дороге я успел встретить того самого лакея, на которого ополчился швейцар; я спросил, как поживает его невеста, и он, сияя от радости, сообщил, что как раз завтра у него выходной и они весь день проведут вместе, благословляя доброту госпожи герцогини); я опасался, что герцог будет недоволен. Но нет, он встретил меня с радостью, отчасти, разумеется, наигранной и продиктованной вежливостью, но в остальном искренней: радовался и его изголодавшийся за это время желудок, и душа при виде такого же нетерпения у гостей, заполонивших всю гостиную. На самом деле я узнал позже, что меня ждали три четверти часа или около того. Герцог Германтский явно решил, что затянуть всеобщую пытку еще на две минуты — беда невелика, и если из любезности ко мне он с таким опозданием приглашает гостей к столу, то любезность эта будет уж совсем великолепна, если прежде, чем начнут подавать угощение, он постарается меня убедить, что я не опоздал и вовсе не заставил себя ждать. Вдобавок, будто до обеда еще оставался добрый час и собрались еще не все приглашенные, он спросил, как мне понравился его Эльстир. Но тут же, не подавая виду, что у него подвело живот, и не теряя более ни секунды, он вместе с герцогиней стал представлять гостей друг другу. Только тогда я спохватился, что вокруг меня произошла смена декораций (ведь, не считая некоторой практики в салоне г-жи Сванн, я привык в родительском доме, в Комбре и в Париже, к покровительственным или оборонительным манерам хмурых буржуазных дам, обращавшихся со мной как с ребенком): я был словно Парсифаль, внезапно перенесшийся к девушкам-цветам[250]. Дамы, окружавшие меня теперь, были в глубоком декольте (по обе стороны от извилистой веточки мимозы или под широкими лепестками розы виднелось тело); здороваясь со мной, они обволакивали меня долгим ласковым взглядом, и, казалось, только застенчивость мешает им меня поцеловать. Тем не менее многие из них были совершенно порядочными с точки зрения нравственности — многие, но не все, и самые добродетельные не питали к легкомысленным отвращения, свойственного моей маме. Целомудренные дамы вопреки очевидности отрицали свойственные грешницам причуды поведения, которые в мире Германтов значили куда меньше, чем умение поддерживать добрые отношения. Все блюли безупречность «салона» и ради этой цели притворялись, будто не знают, что к телу дамы, у которой они сейчас собрались в гостях, имеет доступ кто угодно. Герцог очень мало стеснялся обществом гостей, от которых давным-давно ничего не рассчитывал узнать и которым ничего нового не мог поведать, но очень считался со мной: область моего превосходства была ему незнакома и внушала приблизительно такое же почтение, как министры-буржуа знатным вельможам при дворе Людовика XIV; то, что я не знаком с остальными гостями, не имело никакого значения для меня, а возможно, и для них, и он, разумеется, учитывал это: пока я ради него старался произвести на них хорошее впечатление, он заботился только о том, чтобы они мне понравились.
