Знак, поданный герцогом, был ничуть не величественным и не повелительным, а скорее робким, но в ответ на него пришла в движение огромная, хитроумная, послушная, великолепная механика, управлявшая вещами и людьми. На мой взгляд, нерешительность жеста не повредила эффекту вызванного им к жизни спектакля. Я-то чувствовал: вся эта робость и нерешительность сводилась к опасению, как бы я не заметил, что это я заставил всех ждать, причем довольно долго; точно так же герцогиня Германтская опасалась, что я утомился, рассматривая столько картин, и что мне было неловко, пока меня знакомили с целой толпой гостей. В сущности, в этом жесте, лишенном величия, сквозило истинное величие. О том же свидетельствовало и равнодушие герцога к принадлежавшему ему богатству и, наоборот, забота о госте, который сам по себе ничего, быть может, не представлял, но герцог хотел оказать ему честь. Правда, при всем при том в некоторых отношениях герцог Германтский был воплощением посредственности, а иногда у него проскальзывали причуды слишком богатого человека и спесь выскочки, хотя уж выскочкой-то он не был. Но у чиновника или священника их посредственные дарования бесконечно умножаются благодаря силам, на которые они опираются, — французскому государственному аппарату или католической церкви; так волна умножается благодаря целому морю, теснящемуся позади нее, и точно так же герцога Германтского подымала ввысь особая сила — неподдельная аристократическая учтивость. На многих эта учтивость не распространялась. Герцогиня Германтская не приняла бы у себя г-жу де Камбремер или г-на де Форшвиля. Но как только вы оказывались допущены в среду Германтов, что и произошло со мной, эта учтивость рассыпала перед вами истинные сокровища доступности и радушия, затмевавшие даже их старинные салоны, обставленные изумительной мебелью былых времен.
Когда герцог решал кого-нибудь порадовать, он умел превратить его на один день в главное действующее лицо, обращая на пользу гостю место и обстоятельства. В замке Германт его «любезности» и «милости» приняли бы другую форму: он велел бы запрячь лошадей, чтобы поехать кататься перед обедом, только он и я. И эти его повадки трогали, как трогают нас манеры Людовика XIV, когда в мемуарах того времени мы читаем, с какой добротой, как приветливо, с каким полупоклоном отвечает он какому-нибудь просителю. Но надо понимать, что в обоих этих случаях учтивость не выходит за рамки именно учтивости.
