Однако мало того, что Германты — во всяком случае те из них, что были достойны этого имени, — обладали изумительным цветом лица и волос, очаровательной прозрачностью взгляда; и осанка, и походка, и манера кланяться, взглядывать, протягивая руку для пожатия, и само рукопожатие — все отличало их от обычных светских людей не меньше, чем от какого-нибудь фермера в рабочем балахоне. И напрашивалась мысль, что, может быть, при виде того, как другие люди входят, кланяются, выходят, совершают все те движения, которые у Германтов получались грациозными, как полет ласточки или наклон розы, они и в самом деле имеют право думать, хоть и скрывают эти мысли: мы не такие, как все, мы другой породы, мы повелители земли. Позже я уразумел, что с точки зрения Германтов я и в самом деле был не той породы, что они, но это вызывало у них зависть: я и не подозревал, что обладаю достоинствами, которые у них принято было считать единственно важными. Еще позже мне стало ясно, что этот символ веры они исповедуют не вполне искренне и что презрение и недоумение у них уживаются с восхищением и завистью. Физическая гибкость у Германтов была двоякого рода: первый род проявлялся постоянно, ежеминутно; например, если мужчина из рода Германтов приветствовал даму, он добивался от себя определенной осанки, сотканной из неустойчивого равновесия асимметричных движений и нервных попыток их выправить; он слегка приволакивал одну ногу, не то нарочно, не то оттого, что много раз ломал ее на охоте, и в попытке догнать другую ногу она сообщала телу наклон вбок, противовесом которому служило поднятое плечо; монокль устраивался в глазу и приподнимал бровь, а волосы падали на глаза, как только голова склонялась в приветствии; гибкость другого рода, подобно форме волны, ветра, морской раковины или следа за кормой корабля, была стилизована под застывшее движение и искривляла крючковатый нос, так что вместе с голубыми выпуклыми глазами и слишком тонкими губами, из которых у женщин этой семьи исходил голос с хрипотцой, этот нос напоминал о легендарном происхождении, которое в XVI веке усилиями специалистов по генеалогии — паразитов, всё на свете возводивших к Древней Греции, — было установлено для этой семьи, безусловно древней, хоть и не настолько, как они утверждали, возводя ее к мифологическому оплодотворению какой-то нимфы неким божеством в птичьем облике[269].
В умственном отношении Германты были такими же особенными, как в отношении внешности. Не считая принца Жильбера (супруга «Мари Жильбер», придерживавшегося устарелых взглядов настолько, что, выезжая с женой на прогулку, он усаживал ее в карете слева от себя, потому что она была менее благородного происхождения, хотя тоже королевской крови) — но он был исключением, и за глаза все родственники над ним подтрунивали и без конца рассказывали о нем анекдоты, — Германты, хоть и жили в окружении сливок аристократии, подчеркнуто не придавали никакого значения знатности. Ориана, с тех пор как вошла в семью, в некоторых отношениях отличалась от прочих Германтов, причем в лучшую сторону, и развивала теорию о том, что ум превыше всего, а в политике предпочитала социализм, так что непонятно было, где в ее особняке прячется гений, поддерживающий аристократический образ жизни, — невидимый, он, очевидно, таился то в передней, то в гостиной, то в туалетной и напоминал слугам этой дамы, презиравшей титулы, что следует говорить «ваша светлость» хозяйке дома, которая любит только читать и ни во что не ставит обязанность ехать в вечернем платье на обед к невестке, как только пробьет восемь часов.
Тот же семейный гений уверял герцогиню Германтскую, что удел герцогинь, во всяком случае самых знатных и, как она, мультимиллионерш, — это обреченность на скучные чаепития и обеды в гостях, бесконечные рауты, вместо того чтобы читать интересные книги; все это было неприятно, но неизбежно, как дождь, и герцогиня Германтская смирялась с этим, отчаянно фрондируя, но не доходя до того, чтобы задуматься, почему она с этим смиряется. То, что по странной игре случая дворецкий всегда обращается к ней «ваша светлость», хотя она-то верит только в достоинство ума, казалось, нисколько ее не задевает. Ей никогда и в голову не приходило попросить его обращаться к ней просто «мадам». При самом большом желании можно было бы предположить, что по рассеянности она не обращает внимания на «вашу светлость» и просто не замечает, что ее титулуют. Но пускай ее подводил слух, уж дар речи-то ей не отказывал. Однако всякий раз, когда ей надо было что-нибудь передать мужу, она говорила дворецкому: «Напомните его светлости…»
