А у любезности, с какой отнеслась ко мне принцесса Пармская, была еще одна, более частная причина. Дело в том, что она была заранее убеждена: все, увиденное у герцогини Германтской, и вещи, и люди, превосходит то, что есть у нее дома. Правда, в гостях у всех остальных она тоже вела себя так, будто у них все лучше, чем у нее: не просто восторгалась самым обычным блюдом, самыми обыкновенными цветами, а просила разрешения завтра же прислать за рецептом или чтобы ее главному повару или главному садовнику дозволено было приехать и самим посмотреть на кушанье или растение — а ведь они получали большое жалованье, располагали собственными экипажами, а главное, обладали собственными профессиональными притязаниями, и им было очень унизительно ездить изучать искусство приготовления какой-нибудь ерунды или разведения сорта гвоздик, и вполовину не такого красивого, не такого пышного и кружевного, не такого огромного (если речь шла о цветах), как то, чего они давно уже достигли в доме у принцессы. Но если в гостях у других ее способность удивляться чему попало была наигранной и призвана была лишь показать, что она, несмотря на свой ранг, не считает себя лучше других, не гордится богатством, поскольку гордыня была под запретом у ее воспитателей, совершенно незаметна у ее матери и неугодна Господу, зато уж салон герцогини Германтской она вполне искренне считала особенным местом, где на каждом шагу ее ждали восхитительные сюрпризы. Впрочем, хотя этого было совершенно недостаточно, чтобы объяснить ее преклонение, Германты вообще отличались от остального аристократического общества, было в них нечто более изысканное, редкостное. Первое мое впечатление от них было обратным: мне показалось, что они вульгарны, похожи на всех прочих мужчин и женщин, но это потому, что поначалу они, как Бальбек, Флоренция, Парма, были для меня именами. Конечно, все женщины в их салоне, представлявшиеся мне когда-то статуэтками саксонского фарфора, все-таки больше напоминали самых обычных женщин. Но хотя Германты сперва разочаровывали, как Бальбек или Флоренция, потому что оказались совсем не такими, как в моем воображении, и были похожи не столько на свои имена, сколько на простых смертных, но зато потом давали пищу уму, проявляя черты некоторой исключительности. Даже их внешность, особый розовый цвет кожи, подчас отдававший лиловым, эта чуть-чуть светоносная белокурость тонких волос, которые даже у мужчин ложились нежными золотистыми прядями, напоминая не то плети постенницы, не то кошачий мех (а их светлому лоску соответствовал некоторый блеск ума, ведь не только шевелюра Германтов и цвет лица Германтов вошли в пословицу: поминали к слову и остроумие Германтов наравне с остроумием Мортемаров[268], имея в виду утонченные светские таланты, известные еще до царствования Людовика XIV и всеми почитаемые, тем более что Германты и сами всячески выставляли их напоказ), — все это способствовало тому, что Германтов даже в таком драгоценном материале, как аристократическое общество, в котором они присутствовали в виде блестящих вкраплений, легко было распознать, отличить от всех других и рассмотреть, словно бледные прожилки, пронизывающие яшму и оникс, а еще точнее, упругую волнистость растрепанного пучка волос, пробегающих, как гибкие лучи, по глади мохового агата.
