Людовик XIV (которому самая придирчивая знать его времени все же ставила в вину пренебрежение этикетом, настолько, что, по словам Сен-Симона, для своего ранга он оставался весьма незначительным королем по сравнению с Филиппом де Валуа, Карлом V и так далее) велит составить подробнейшие указания для принцев крови и посланников, чтобы они знали, каким государям следует уступать дорогу. В некоторых случаях, когда невозможно прийти к согласию, Монсеньеру, сыну Людовика XIV, следует принимать такого-то иностранного государя только под открытым небом, на свежем воздухе, чтобы никто не мог сказать, что один из них вошел в замок впереди другого; а когда курфюрст Афальцский пригласил на обед герцога де Шевреза, он притворился больным, лишь бы не пропускать его вперед, и, чтобы избежать неловкости, обедал в его обществе лежа в постели. Герцог уклонялся от любых поводов оказать услугу Месье, и тот по совету своего брата, короля, кстати, нежно его любившего, под каким-то предлогом приглашает кузена присутствовать при своем утреннем выходе и заставляет подать себе сорочку. Но когда речь идет о глубоком чувстве, о сердечных делах, долг, столь непреклонный в вопросах учтивости, совершенно меняется. Людовик XIV спустя несколько часов после смерти брата, одного из тех, кого он больше всего любил, когда Месье, по выражению герцога де Монфора, «еще и остыть не успел», распевает оперные арии; он удивляется, почему герцогиня Бургундская, которой едва удается скрыть свое горе, выглядит такой печальной, и, желая возобновить веселье, приказывает герцогу Бургундскому начать партию в брелан, чтобы придворные решились к ней присоединиться. И у герцога Германтского не только в светских и общественных событиях, но и в непроизвольной манере изъясняться, во всех занятиях, в повседневной жизни заметен тот же контраст: Германты горевали не больше остальных смертных и даже, пожалуй, были более черствыми, чем другие, однако что ни день хроника светской жизни в «Голуа» публиковала их имена по поводу невообразимого числа похорон, и они бы не простили себе, если бы не выразили соболезнований в каждом из этих случаев. Как путешественнику кажутся примерно одинаковыми дома с земляными кровлями и земляные насыпи, которые могли видеть Ксенофонт и св. Павел[267], так и в манерах герцога Германтского с его трогательной учтивостью и возмутительным бездушием, раба ничтожнейших повинностей и нарушителя самых священных обязательств, я спустя несколько столетий обнаруживал в первозданном виде какой-то особый уклон в сторону придворной жизни при Людовике XIV и свойственный той эпохе перенос угрызений совести из сферы чувств и морали в область чистой формы.
