Семейному гению было чем заняться и кроме этого, например он подсказывал рассуждения о морали. Разумеется, среди Германтов кто-то больше отличался острым умом, кто-то — высокой нравственностью, и обычно это были не одни и те же. Но первые (в том числе один Германт, который подделывал документы и жульничал в карты, но зато был совершенно очарователен и восприимчив ко всем новым и верным идеям) еще лучше рассуждали о морали, чем вторые, точь-в-точь как г-жа де Вильпаризи в те моменты, когда семейный гений вещал ее устами. Германты в эти минуты внезапно начинали говорить почти таким же старческим, добродушным тоном, но поскольку они были обаятельнее маркизы, у них это выходило трогательнее, когда они, рассуждая о какой-нибудь служанке, замечали: «У нее безусловно хорошие задатки, незаурядная девушка, чувствуется, что из порядочной семьи, и, конечно, никогда не сбивалась с пути истинного». В эти мгновения семейный гений воплощался в интонации. Но иногда он бывал оборотом речи, выражением лица, у герцогини таким же, как у ее деда-маршала, чем-то вроде неуловимой судороги (похожей на движение Змеи, карфагенского гения семейства Барка[270]), которая не раз вызывала у меня сердцебиение во время моих утренних прогулок, когда я, еще не узнавая герцогини Германтской, чувствовал, что она смотрит на меня из глубины лавочки, торгующей молоком. Этот гений проявлялся в обстоятельствах, далеко не безразличных не только Германтам, но и враждебной им партии Курвуазье, которые были такими же знатными, как Германты, но во всем им противостояли (Германты даже объясняли манию принца Германтского вечно рассуждать о происхождении и знатности, будто важнее этого ничего на свете не было, влиянием его бабки Курвуазье). Мало того, что Курвуазье не ставили ум так же высоко, как Германты, — они совершенно по-другому его понимали. Для любого Германта, даже глупого, быть умным значило никого не щадить, говорить колкости, быть резким, а кроме того, бесстрашно вступать в спор о живописи, музыке, архитектуре, английском языке. Курвуазье ценили ум не столь высоко, а если, не дай бог, речь заходила о человеке не их круга, «умный» значило примерно «отпетый негодяй». Для них ум был чем-то вроде отмычки, с помощью которой люди, вынырнувшие неизвестно откуда, силой проникают в самые уважаемые салоны, и Курвуазье знали, что те, кто принимает подобных «типов», впоследствии крепко об этом пожалеют. К самым пустячным высказываниям умных людей Курвуазье относились с систематическим недоверием. Кто-то когда-то заметил: «А ведь Сванн моложе Паламеда». — «Во всяком случае, так он вам сказал; будьте уверены, если он так говорит, это ему зачем-нибудь нужно», — возразила г-жа де Галлардон. Мало того, когда о двух очень утонченных иностранках, которых принимала герцогиня Германтская, было сказано, что одну из них, как старшую, всегда пропускали вперед, г-жа де Галлардон обронила: «В самом деле, она старше?», и, несомненно, не в том смысле, что подобные особы не имеют возраста, а так, будто, явно лишенные гражданства, религии и каких бы то ни было традиций, они отличаются одна от другой не больше, чем котята в одной корзинке, и только ветеринару под силу в них разобраться. Впрочем, благодаря умственной ограниченности и злобному нраву Курвуазье в каком-то смысле лучше Германтов блюли аристократические устои. А Германты (для которых все, что было ниже венценосных семейств и немногих других, вроде де Линей, Ла Тремуйлей и тому подобных, терялось среди всякой мелюзги) держались заносчиво с отпрысками древних родов, живших в окрестностях замка Германт, именно потому, что не обращали внимания на второсортные достоинства, которыми бесконечно были поглощены Курвуазье, и отсутствие этих достоинств не слишком их занимало. Некоторые женщины не слишком высокого ранга у себя в провинции, но вступившие в блестящий брак, богатые, красивые, любимицы герцогинь, представляли собой превосходный и изысканный предмет ввоза в Париж, где не слишком-то знали, кто из какой семьи. И бывало, хоть и нечасто, что некоторые Германты принимали их у себя по протекции принцессы Пармской или в силу привлекательности самих этих дам. Но это никогда не обезоруживало Курвуазье. Встреча с пяти до шести вечера у кузины с людьми, чьи родители не водили дружбу с их родителями в Перш[271], давала им повод для неутолимой ярости и тему для неисчерпаемых напыщенных рассуждений. Например, с того момента, как прелестная графиня Г*** входила в гостиную Германтов, лицо г-жи де Вильбон принимало именно то выражение, с каким декламируют стих:
