Здесь жил школьный учитель, преподаватель экономики в старших классах средней школы Мариуполя — именно он первым рассказал сегодняшнему кумиру интеллигентного Киева, Григорию Грищенко, о рыночной экономике, о Карле Поппере и открытом обществе. В жизни всякого крупного политика есть тот тихий воспитатель, та деревенская нянька, тот неказистый школьный учитель, который первым распахнул для него большой мир. Что видишь в Мариуполе? Завод и чахлые парки. А ведь помимо этого есть еще Оксфорд, Париж, Большие бульвары, Пикадилли, «Открытое общество», мишленовские рестораны. Все это может быть твоим, объясняет добрый учитель — ребенок должен понять истину, скрытую от него советской властью. Василий Богданович Сидур был именно таким учителем, который умеет тихими словами заронить в ученика мечту и желание перемен. Только теперь стало понятно, почему учитель был таким. Грищенко узнал причину вольнодумства школьного учителя сравнительно недавно.
Василь Сидур сегодня известен как сын легендарного Богдана Сидура, а для всякого украинца жизнь Богдана Сидура — урок сопротивления. Тогда, в те брежневские годы, Василий Богданович должен был молчать о судьбе отца, а держали в школе его из милости. Нынче портреты Сидура украшали улицы Украины. Вот и на проспекте Металлургов, на торце дома, где жил учитель, поместили плакат с портретом его отца. Портрет был гигантский, ветер шевелил полотнище, ветер морщил лоб покойного диссидента, надувал и сдувал его щеки. Подойдя к дому Сидура, гость города задержался у плаката и сфотографировался на фоне лица великого мученика. На плакате у Богдана Сидура было злое, беспощадное лицо. Сын героя, Василий Богданович Сидур, запомнил отца незлобивым человеком. Всякий раз, встречаясь глазами с отцом, нарисованным на плакате, учитель отворачивался.
— Когда вы нас учили, Василий Богданович, я и не знал, чей вы сын, — благосклонный киевлянин выдержал поток растерянных приветствий старичка, проявил преувеличенную почтительность к своему школьному преподавателю, постарался смягчить барственно повелительный баритон. Григорий Грищенко не стал распространяться о своих регалиях, и без того было ясно, что он персона значительная. Он отклонил попытку напоить себя чаем. — Времени в обрез, Василий Богданович. Я здесь проездом, выступал перед бойцами на заводе. К вам — по спешному делу.
Сыну знаменитого украинского диссидента Богдана Сидура, погибшего в советском лагере, столичный гость сообщил: скоро в Мариуполе начнется бойня — следует бежать, пока в город не вошли оккупационные русские войска.
— Полагаете, вас пощадят, Василий Богданович? За одну только фамилию — расстреляют.
— Куда мне ехать? — растерянно сказал учитель. — Здесь мой дом. Здесь память отца чтут. Вы портрет видали?
— Пока чтут. А в Донецке русские сепаратисты мемориальную доску, установленную в честь вашего батюшки, разбили.
— Варвары всегда найдутся. Мы русские памятники тоже сносим. Пушкина вот недавно сломали. Зря это делают. Спасибо… вам… тебе… не знаю, как к вам теперь обращаться. Спасибо тебе, Гришенька. Мне здесь очень хорошо. Чаю точно не хочешь? С пряниками.
Выслушав реплику патриота Мариуполя, гость квартиры на проспекте Металлургов поглядел в окно и не поверил сказанному. Хорошо в Мариуполе? Ну, знаете ли… Мариуполь произвел на гостя безотрадное, гнетущее впечатление. Сам гость приехал из Киева, города весьма веселого и задорного, города пенно-богатого, в котором денежная масса взбивалась в пену, словно мыло под кисточкой для бритья. Деньги были везде, и даже правительство Киева располагалось на Банковой улице. Взбитую денежную пену за день соскабливали со щеки города: пропивали в ресторанах, тратили на проституток, растаскивали по номерным швейцарским счетам. Но назавтра поступало новое мыло и деньги взбивали в пену заново: кутили, балагурили. Деньги приходили в Киев отовсюду, каждая цивилизованная страна считала своим долгом помочь молодой и страдающей демократии Украины; киевские рестораны не уступали московским, а киевские щеголи были бесшабашнее плейбоев Первопрестольной. Предвоенное время всегда отмечено лихорадочным весельем, это состояние сравнивают с возбужденным праздником в кабаре. Атмосфера карнавала в предвоенные дни казалась естественной — тем паче что вскоре ждали долгого поста. Вот еще сегодня мы спляшем, сегодня мы отменно покушаем, а завтра кошек жрать будем, а потом по нам жахнут бомбой! Впрочем, после аннексии Крыма все говорили, что война уже идет, и обстановку именовали не «предвоенной», а «военной». И впрямь, на Донбассе постоянно стреляли в людей — тщательно целились, попадали, убивали. Но то были незначительные потери, упоминать о жертвах Донбасса было неприлично. И что такое десяток убитых, когда на кону цивилизация! Ждали куда большего — и в ожидании массового забоя населения веселились; а Киев жирел и пух.
