И картина сама собой нарисовалась: из дымящихся руин вздымается здание музея современного искусства, а там по белоснежным стенам развешаны черные квадратики. Да, утопия! Да, прекрасная мечта! Но можно воплотить в жизнь. Так судьба Романа Кирилловича была решена, а Прокрустов пообещал дозвониться до самого Варфоламеева, чтобы и тот со своей стороны поспособствовал. Кто такой Варфоламеев, объяснять не требовалось.
— А если дело повернется иначе? — гудел Зыков. — Что если не Украину к России присоединят, а наоборот: Россию разгромят и присоединят к Украине? И наш дорогой узник окажется директором добротного европейского музея.
— Весьма вероятное будущее, — сказал обездоленный Шелепухин. Ни каррарского мрамора, ни дачи в Переделкино, ни даже маленького домика на Сардинии. За что прикажете бороться? Он был зол на всех и желал гибели своему проклятому отечеству. — Искренне верю в торжество Украины.
— Вряд ли Украина доживет до такого времени, — сказал Прокрустов. — В пепел сотрут.
— Европа защитит.
— А что, если Европы никакой не останется? — спросил осторожный Прокрустов. Надо предвидеть все возможности.
— Как это: Европы не останется? — изумился буддист Тохтамышев.
— Очень просто, — сказал Прокрустов. — Разбомбят. Бомбами.
Весельчак Зыков гулко захохотал.
— Тюкнут старушку-процентщицу. Топором по темени, то есть бомбой. Думаете, про что Достоевский роман «Преступление и наказание» написал? Русский Раскольников убивает капиталистку Европу. Великий империалист, скорее всего, этот сценарий в виду и имел.
— Никто в России войны не хочет, — сказал Прокрустов. — В Государственной думе многие уверены, что война придумана Америкой ради уничтожения Европы. Сценарий простой. Взорвут русский газопровод, втянут старуху-процентщицу в войну, Россия ударит по Германии и Франции…
— Но Америка во всяком случае останется, — Диана Фишман сперва встревожилась, но овладела собой, — с Америкой ничего не случится.
— Рассчитываю на это, — гудел Зыков, — поскольку уезжаю преподавать в Стенфорд, читаю там курс по новейшей русской демократической мысли.
Прокрустов улыбнулся.
— Представляете, начнется учебный год — а нет ни России, ни Америки, ни Стенфорда, ни демократии?
И каждый из присутствующих немедленно забыл о Романе Кирилловиче и думал уже только о своей судьбе: как повернется его биография, кому из влиятельных чиновников позвонить, с кем связаться, как убежать и куда бежать.
— Весьма дурная шутка.
— Думаете, шутка?
И тревога возникла в грузинском ресторане. Могут ведь и в Стенфорд не позвать, могут и визы отменить, могут и беглые олигархи гранты оппозиционерам не выплачивать, могут на Западе объявить русских вне закона. Ведь жили, в сущности, недурно… Тирана свергали… Митинги дружные… Неужели жизнь кончилась? Зря старались?
И всем стало обидно, как бывает обидно вкладчикам банка, когда они узнают, что, пока копили, деньги обесценились.
Варшаву проехали без приключений, хотя от поляков всегда ждут чего-нибудь скверного. Однако обошлось; а перепугались в Тирасполе.
Поезд прибыл практически по расписанию, с незначительным лишь опозданием, но стоянка затянулась надолго. Час терпели, не задавая вопросов; терпели и два. Анархист в военных сапогах вышел в коридор, разъяснил командирским голосом, что работники железной дороги — люди, а не тягловый скот, и что бессовестно требовать невыполнимого.
— Вот тебя, скажем, — обращался анархист то к монахине, то к возбужденному Бруно Пировалли, — вот тебя если послать снег разгребать с полотна? А? Пойдешь? Часов этак шесть-семь лопатой помахать можешь?
