И действительно, снега навалило изрядно. Неужели в двадцать первом веке погодные условия продолжают играть столь важную роль? Этот вопрос вскипел в сердцах раздосадованных пассажиров часа через четыре. Ночь уже наступает, а поезд стоит. Сверились с расписанием, ахнули: получается, что опаздываем уже на шесть часов. Ну, хорошо, снегопад; ну пусть метель. Но ведь не война же! Не бомбежка! Эту резонную мысль высказал лондонский галерист Алистер Балтимор, выйдя в коридор и обратившись к попутчикам — а все приникли к заиндевевшим окнам. Надо бы узнать, резонно заметил англичанин, что тут у них в Тернополе происходит. Смутил всех англичанин, назвал станцию Тернополем. Кристоф тут же указал англичанину на типичную черту колонизатора: бомбим сами не знаем что! Тирасполь — это вроде бы Молдавия. А Тернополь — это Транснистрия. Тут у пассажиров возникли вопросы, хотя восточную географию они все знали нетвердо. Это что за город: Тирасполь или Тернополь? Или Тересполь? Черт ногу сломит в этих кривых названиях. А еще Марк Рихтер принялся втолковывать про корень «полис» и насчет «греческого проекта» Екатерины Великой. Тут все окончательно запутались. Для европейца, привыкшего к мысли, что вся Европа — один большой дом, неприятно осознать, что ты заехал незнамо куда, три города называются одинаково и в чем разница между Румынией, Молдавией и Транснистрией — никому не понятно. Желание всякого очередного европейского императора навести географический порядок сделалось понятно пассажирам. Где мы?
Помнится, состав дернулся раза два перед тем, как окончательно встать. От станции отъехали, да в поле и застряли — так, что ли? А вдруг на другой путь перешли? И Тересполь — это вообще где? И где этот чертов Тернополь? Это два разных города? Мы вообще куда приехали?
— Европа это, Европа, — успокоил всех немец. — Просто Европа — славянская, названия у славян везде одинаковые.
— Тернополь — это Транснистрия, — монашка сказала, подумав. — У нас в Польше — Тересполь.
— А вдруг мы в Транснистрию приехали? — высказал предположение Бруно Пировалли. — Ну, мало ли… Всякое бывает. Свернули.
— Какая это Транснистрия? Там снега не бывает. Транснистрия — это Приднестровье, Молдавия. Их Тернополь под Одессой.
— Тогда, значит, это Тернополь, — согласился Бруно. — Запутался я с их названиями.
— Тернополь — это город на Украине, — сказал немецкий анархист Кристоф Гроб. И добавил некстати: — Там, в Тернополе, погромы недавно были. Цыган бьют.
— Опять украинцы виноваты! — вскипела Соня Куркулис. — Стыдно вам, немцу, такое говорить!
— Польша это, — сказал Марк Рихтер.
— Тересполь, Польша, — подтвердила польская монахиня. — Год здесь жила. С моими сестрами.
Когда в Польшу приехали? Даже и не заметили, как приехали — и почему застряли? По расписанию должны были часов в пять вечера проехать польскую территорию; так ведь в январе темно, ничего не видно. А хоть бы и белый день, все равно: пурга, что там за окнами, и не разглядишь — все на слух. Завалы, видимо, страшнейшие.
— Если потребуется, я готов идти разгребать завал! — воскликнул Бруно Пировалли, как всегда готовый к подвигам и расположенный к солидарности с пролетариатом. — Вы со мной? — спросил он анархиста Кристофа. — Поработаем лопатами, думаю, нам по силам. Надо бы лопаты раздобыть. Вы, случайно, не знаете, где берут лопаты?
Анархист Кристоф Гроб злорадно обнажил больные зубы в ухмылке:
— Трудиться буржуй собрался, а где инструмент взять, не знает. Вы лопату хоть раз в руках держали?
— Я не буржуй, — гордо отвечал насмешнику итальянский профессор Оксфорда, — и, разумеется, я не раз держал в руках лопату. Вырос в беднейших районах Северной Италии, в Больцано.
— Лопату он держал в руках! В песочнице, наверное? Песочек ковырял лопаткой, а няня помогала? Так?
Бруно даже покраснел от обиды. Впрочем, и выпитое бургундское способствовало румянцу — они с галеристом с утра угостились парой бутылок. Обиделся, но добродушно кивнул Кристофу: мол, не сержусь.
Кристоф меж тем не унимался:
— Лопата вам, может, и не нужна. Может быть, автомат нужен — война на носу!
Бруно вздрогнул. А Кристоф ему в глаза заглянул:
— Что? Страшно? Это вам не вино лакать на дармовщинку!
Бруно повернулся спиной к обидчику и скрылся вместе с галеристом, захлопнул дверь в купе. Даже замком щелкнул: не станет он нарушать аппенинское хорошее настроение вульгарным разговором. И лондонский галерист тем более не станет. За дверью купе хлопнула пробка: открыли очередную бутылку. Прочие пассажиры остались равнодушны к карканью анархиста. Польская монашка перекрестилась. Марк Рихтер скептически покачал головой. Выглянули в коридор Астольф с Жанной, тут же спрятали головы обратно, не пожелали нарушать покой салона Рамбуйе.
