Спустя восемьдесят лет после Второй мировой войны любому школьнику известно, что интересы Муссолини, Троцкого, Сталина, Франко, Хорти, Петена, Квислинга, Пилсудского, Маннергейма, идеи Юнгера и Шпенглера, Хьюстона Чемберлена и Ленина, Штрассера и Хайдеггера, Маккиндера и Хаусхофера, аппетиты Сименса и Мессершмитта, Форда и Круппа и еще расчеты многих тысяч мыслителей, промышленников и авантюристов — сошлись в единую волю к войне, и только тогда массовое смертоубийство совершилось. Гитлер был барабанщиком в крестовом походе, но уж не в одиночку отставной ефрейтор задумал такое масштабное предприятие.
Гебраист Теодор Диркс (профессор по роду занятий был наслышан о Божественной воле) именно это и имел в виду, говоря, что войну, скорее всего, ожидали как суммарного результата многих проектов; камушек в механизм точно кто-то кинул: но разве одним камушком такую махину поломаешь?
В любом обществе всегда находится несдержанная активистка, позволяющая себе нарушить чинную беседу. «Как не стыдно, Диркс!» — воскликнула Тереза Маккой, профессор социологии, член консервативной партии. Дама обвела глазами обеденный зал и нашла в каждом из ученых воронов понимание. Взоры ученых воронов подернулись пленкой презрения: десерт клевали в молчании. Теодор уткнул глаза в тарелку с морковным кексом, томился. Украина была жертвой агрессии, Запад стоял на страже свободы, любые сомнения в статусе жертвы расценивались как нарушение основных принципов демократии.
— Вы разве не понимаете, что Украина сейчас сражается за всех нас? За будущее мировой демократии?
— Я просто пытаюсь взглянуть на проблему с разных сторон.
— Не все так однозначно, да? — передразнила его Тереза.
И те, кто слышал диалог, рассмеялись горьким смехом. Восемь лет назад словами «не все так однозначно» российские агрессоры пытались оправдать захват Крыма: мол, «не все так однозначно», мол, исторически Крым и впрямь российский, Украине полуостров достался случайно. Теперь, когда началась тяжелая война, этими самыми словами про «неоднозначность» дразнили пророссийски настроенных людей. Голодный зверь, которого не сумели приручить, отверз алчную пасть; прогрессивному человечеству оставалось убить зверя.
— Вы не так меня поняли! — воскликнул смущенный Диркс.
— Очень надеюсь, — сухо сказала Тереза, и ученые вороны вернулись к морковному пирогу. Ложки зацокали по тарелкам.
С тех пор Диркс в колледже уже про войну не говорил; привычка рассуждать осталась, но профессор стал осмотрителен. Слушателем избрал аспиранта Каштанова, больше говорить было не с кем. Аспирант Каштанов достался гебраисту по наследству от уехавшего Рихтера. Навестив Марию Рихтер (деликатный Диркс сделал вид, что зашел за книгой, которую когда-то одолжил ее мужу), профессор гебраистики встретил аспиранта Каштанова; тот неукоснительно снабжал Марию продуктами. Каштанов покупал хлеб, макароны и мед, переминался с ноги на ногу в прихожей, деньги за покупки брал, стесняясь, придирчиво пересчитывал пенни, чтобы не присвоить лишнего.
— Я, Мария Павловна, в голодном городе вырос, знаю, что нужно в доме держать. Лишнего не покупайте. Консервы можно, но не всякие. Макароны долго не портятся. Хлеб можно заморозить, хранится долго. Мед силы дает. На Урале медом спасаемся.
Диркса и Каштанова усадили пить чай — стол был накрыт на десять персон: кроме двух мальчиков, Марии и профессоров, пригласили льва Аслана, Винни Пуха и трех гномов. Перед каждым поставили чашку и блюдце с медом.
Тощая женщина с прямой спиной разлила чай. Слева от Марии сидел большой желтый лев, сразу за львом — старший сын. Справа сидел потрепанный плюшевый медведь, рядом с ним — младший мальчик. Гномы освободили два стула для аспиранта и профессора, сами устроились втроем на одном стуле, ели мед из одной миски по очереди.
Пуха ткнули носом в блюдце с медом, он облизнулся и ворчливо сказал, что мед неплох.
— Пух разбирается. Он пробовал разные, — пояснила Мария. — И Аслана надо было позвать тоже.
— И гномов надо накормить, — сказали мальчики. — В горах тяжелая работа, надо подкрепиться.
— Мне тоже нравится мед, — сказал лев Аслан, — но прошу оставить порцию и для Марка Уллиса.
— Это его друг, — пояснили мальчики, — тоже лев.
— Мой самый надежный друг, — сказал лев Аслан.
Гебраист Теодор Диркс посмотрел на застывшее лицо Марии, шевелившей губами и произносящей реплики за плюшевых зверей, и решил, что женщина от горя сошла с ума.
— Знаю, вам страшно за мужа, Мария.
— Марк знает, что делает. Всегда знал.
— Вам его не жалко? — неуклюже спросил Диркс. Хотел сказать о том, что семья важнее обиды, что человека следует простить и принять обратно, что скоро большая война и не время для ссор, но слова не выговаривались. — Война будет. Надо всем вместе. Жалко людей.
— Зверей жалко, — ответила Мария. — Люди привыкли. А зверей жалко. — И она обняла плюшевого льва Аслана, дотянувшись через львиное плечо и до своего мальчика, прижала их обоих к себе.
— Люди сегодня стали зверьми, — сказал Каштанов. — А звери всегда были людьми.
