Люди ждали роковых слов и, когда наконец услышали их, пережили желанный взрыв эмоций. В театре, в спорте, в газете сильные эмоции приветствуются. Зловещие интонации диктора, произносящего слова «вероломное нападение», действуют на нравственное сознание столь же сильно, как завывающий голос рефери, выкликающий имена боксеров, действует на публику в зале. Разумеется, публика заранее знает, кто выйдет на ринг, и все политики мира знали заранее, что война между Россией и Украиной неизбежна.
В реальности ничего внезапного и вероломного не произошло. Войну планировали несколько лет, подтягивали войска к границе, строили углубленные на сотни метров бетонированные укрепления, тренировали украинскую армию, перетасовывали капиталы. Война (событие, для человеческой природы противоестественное) стала наиболее здравым решением вопросов, связанных не только с Украиной и Россией, но и с проблемами общего характера: с экономикой сервисного капитализма, с энергетикой, с банковскими кризисами, с диалогом Европы и Америки. Война была нужна деловому миру давно; в известном смысле это была «плановая операция». Иное дело, что население Украины об этом не известили. Да и население России было не в курсе. Но привлеченные к делу хирурги, ассистенты, медперсонал готовились к операции заранее.
Война меняет в человеке главное: происходит утилизация явления «смерть». В сущности, война не делает ничего иного, нежели тяжелая болезнь или старость. Нельзя умертвить мертвее, чем это делает с человеком обычная смерть. Боль утраты и ужас небытия меняют тех, кто наблюдает агонию близкого. В отличие от такой смерти (с такими смертями все смирились), гибель на войне — и даже гибель миллионов — вызывает в зрителях телепрограмм абстрактные эмоции. Спросите себя, что вы, персонально вы, переживали сильнее: смерть матери или мучительную смерть шести миллионов евреев, задушенных газом «циклон», и постарайтесь ответить честно.
Марк Рихтер, услышав о том, что началась война, не почувствовал ничего, кроме страха за детей; страх этот был вызван тем, что дети далеко, и он не понимал теперь, когда сможет к ним вернуться. Даже если остановить поезд, он окажется посреди белой равнины, и отсюда нет никакого выхода. Дети остались без отца, и он не сможет их защитить. Он не думал о тех, кого убивают в эти часы на войне, хотя понимал, что началась бойня и жертв будет много. Рихтер думал о своих мальчиках, о том, что семью, скорее всего, выселят из дома, что лицемерие и жестокость администрации колледжа станут еще сильнее.
А то, что война началась, Рихтера не удивило; странно было бы, если бы так долго готовились и не начали. Его, историка Столетней войны, всегда удивлял эпитет «вероломный» в отношении открытия военных действий. Война (и это очень ясно видно по истории Столетней войны) напоминает шахматный турнир: сегодня один играет белыми, завтра другой; белые ходят первыми. Не все ли равно, кто сегодня играет белыми.
Он не удивился, но испугался. Марк Рихтер, несмотря на свои — как он сам считал — решительные поступки (вот, решился поехать в Россию), был человеком отнюдь не храбрым. Слово «война» его испугало, хотя в своих умственных построениях он часто склонял слово «война». Одно дело рассуждения и совсем иное дело — реальность.
Сейчас бы поговорить с Теодором Дирксом, подумал Рихтер.
Ни с кем из попутчиков говорить не хотелось, а Тео ведь поймет, думал он; Теодор все понимает. Поговорил он с Миколой Мельниченко.
— Началось? — сказал Рихтер. Интонация была вопросительной, словно Мельниченко мог успокоить его.
— Началось очень давно, — ответил Мельниченко.
Конечно, существуют в мире и вопросы еще более значительные, чем проблемы финансов и передела энергетического рынка. Об этих «глобальных вызовах» рассуждал, волнуясь, профессор Оксфордского университета, гебраист Теодор Диркс. Высокий сутулый профессор любил порассуждать о том, что наконец пришла пора установить контакт с внеземными цивилизациями, пугал собеседников тем, что экологическая катастрофа грозит гибелью планете; говорил о том, что потепление и таяние ледников обрекают Канаду на затопление. В сущности, речи Диркса, произнесенные многократно, успели надоесть: профессор говорил о голоде в Африке, о касте неприкасаемых в Индии, о том, что бедствия третьего мира забыты — и пора объединить усилия, чтобы предстать перед внеземными цивилизациями единым разумным человечеством. Сейчас — в ту минуту, когда споры кипели по поводу «демократии» и «авторитаризма» — эти напоминания об Африке выглядели демагогией.
Сентенции, достойные гебраиста (то есть субъекта, имеющего дело с отвлеченными библейскими текстами), не находили сочувствия в рядах его коллег по колледжу — и едко высмеивалась. Какая, в самом деле, нужда в том, чтобы объединять человечество, если решаются насущные проблемы по различию донбасской цивилизации от украинской и отличию украинского этноса — от российского? Словом, общие проблемы политиками не рассматривались, а вот тактических вопросов накопилось изрядно.
