— Милая Соня, к сожалению, в лекциях… Будь мы в Оксфорде, я бы вам рассказал про спор Эразма с Лютером по поводу феномена свободной воли. Как часто я морочил голову студентам, пересказывая этот спор. Важнейший спор позднего Средневековья. Видите ли, я всегда был на стороне Эразма. И, тем более, был на стороне Лоренцо Валлы, на стороне гражданского гуманизма Пальмиери и Ринуччино. А ведь есть еще гедонистический гуманизм Поджо Браччолини… Или Клемана Маро…
— Наконец! — оживилась девушка. — Этих бесед я и ждала! Вы мне все объясните, правда же?
— Как же мне вам объяснить, если я сам не знаю? Мне нечему научить. Я учил по шаблонам. Я все время врал, Соня. Говорил, что Ренессанс в Италии возник потому, что там не было Столетней войны; говорил, что Бургундское герцогство состоялось потому, что не приняло сторону Англии или Франции, а лавировало между державами. Говорил, что есть несколько версий «гуманизма» и следует выбрать «гражданский гуманизм». Я прожил пустую жизнь, Соня, отстаивая Эразма, который не умел отстоять сам себя. История, Соня, сделала из нас, историков, марионеток. Соня, вы говорите с человеком, у которого нет мнения. Меня всю жизнь дергали за ниточки. У вас имеются взгляды, и слава богу. А у меня взглядов нет. То немногое, что известно мне, я понял ценой того, что потерял дорогих мне людей. И теперь знаю только одно: «свобода» — это самое пустое слово на свете.
— А что же тогда ценно?
— Дети. Долг перед детьми, — сказал Рихтер. И подумал: как жалко это прозвучало. Даже такую простую вещь я не умею сказать так, чтобы в нее поверить. — Соня, не слушайте меня. Никто сегодня ничего не знает.
— Ошибаешься, — сказал мрачный Кристоф, скаля зубы, — наш канцлер точно знает, зачем и куда он пошлет танки. Поверь, этот тип все посчитал. Зачем ему русский газ? Промышленность он всю угробит. Возьмет деньгами у американцев.
— Они напечатают бумажки. Но они же бумажки и обесценят. Старая игра, — сказал Рихтер.
— А ему-то что? — сказал циничный анархист. — Свою долю возьмет и яхту купит.
— О, как вы можете! — восклицала Соня Куркулис. — Как, глядя на страдания беженцев в нашем вагоне, можно думать о каких-то расчетах!
— О чем прикажешь думать? — рявкнул Кристоф Гроб. — О том, чей Крым?
— Соня, о расчетах думаю совсем не я. Это проблема рынка. Огненную воду отменили, а больше с дикарями расплачиваться нечем. Придется стрелять.
— Вы не знаете, что уже восемь лет подряд стреляют? — спросил Микола Мельниченко. — Не заметили?
Проблема, которую требовалось решить войной в Европе, звучит просто: надлежало заново утвердить связь «рынка» и «демократии». Взаимозависимость «демократии» и «рынка» стала гарантией существования западного мира в ХХ веке. После Второй мировой войны решили, что в гармоничном мире править должен не идеолог (таковым может оказаться фашист или коммунист), но тот, кто обеспечивает бесперебойный взаимный обмен. Обмен сближает; рынок гарантирует одновременно и единство интересов, и плюрализм мнений. Ты не похож на соседа, но вы, хоть и разные, оба — торговцы на рынке. Что такое политическая свобода вне идеологий — понять просто: это право на успешную реализацию интересов в торговле, это называется самовыражением. Рынок жесток, но справедлив: демократ неизбежно должен стать участником рыночной экономики. Десяток стран, прежде социалистических, забыли кошмар плановой экономики, вступили в торговые ряды.
Внутри рынка циркулировала единая валюта — «свобода». Свобода конвертировалась то в фунтах, то в долларах, распухала в финансовых пузырях, раздувалась в нефтяных акциях, хрустела в свежеотпечатанных ваучерах, пучилась в стоимости авангардных произведений искусства. На то она и свобода, на то она и демократия, чтобы принимать любые формы: рынок не терпит идеологических шор.
Все шло логично: лидер рынка автоматически становился лидером демократии. Имелось (предпочитали не замечать) противоречие: чтобы стать лидером на рынке, надо быть хитрым, жадным и жестоким, а лидер демократии должен быть прямым и справедливым. Но это рабочая погрешность. Сочетание «лидер рынка — лидер демократии» сделалось законом. Но если товаров можно произвести много, то сколько нужно свободы? При социализме был недостаток предложений свободы, и обширный спрос на отсутствующий товар сверг социализм; все просили свободу, менять нефть желали только на свободу. Когда капитализм превысил количеством предложений свободы возможность спроса, возникло банальное перепроизводство «свободы», возникла инфляция демократии.
