Маленький человек с гладким восточным лицом сделал то же самое, что и Мазарини за четыреста лет до него — проткнул пузырь Фронды и ликвидировал валюту, которая всем успела надоесть.
Какую валюту теперь предложат вместо «свободы»? Не было никого в мире, кто не смотрел бы на низкорослого человека с ужасом или с восхищением: прочие торговцы на рынке не шли в сравнение с хулиганом в торговых рядах.
Политики говорили разное, но все думали об одном: очевидно, валюту «свобода» из обращения вывели; но вместо «демократии» что теперь использовать? Как с туземцами торговать?
Ведь все посыплется, если вовремя не подставить другую, не менее популярную, единицу, годную для товарооборота.
Такая уже была на примете.
— Вы не понимаете главного, — говорил мсье Рамбуйе, — происходит переоценка ценностей.
Пузырь свободы, который прогрессивное человечество надувало тридцать лет, вдруг лопнул. Ведь бывает так, что пузырь лопается? Например, мочевой пузырь.
Так думал Марк Рихтер возле двери вагонного туалета. Он переминался с ноги на ногу, как делают все мужчины, стремясь приостановить позывы к мочеиспусканию.
Командир подразделения Луциан Жмур решал вопрос просто: мочился на просторы степи через распахнутую в тамбуре дверь. Но профессор (пусть даже бывший) такого себе позволить не мог.
За ним выстроилась очередь: Соня Куркулис также пожелала пройти в дамскую комнату; за ней встала в очередь Жанна Рамбуйе и затем вышел из купе ее супруг Астольф, пристроился следом за женой; за спиной парижского аристократа встала польская монахиня; замыкал колонну украинский куратор Григорий Грищенко, сияя желтыми панталонами. Как и в древних советских поездах, в вагоне экспресса «Париж — Москва» было всего два туалета — но справлять нужду необходимо всем. Пассажиры экспресса занимали очередь в клозет, сохраняя невозмутимый вид. Неудобство, возникающее в очереди в туалет, заключается в том, что даму нельзя пропустить вперед.
— Вы последний? — нежным контральто спросила у профессора Соня Куркулис.
Не скажешь ведь: après vous, madame. Не говорят так в очереди в туалет.
— Э-э-э… да… вы, полагаю, будете за мной… — неловкая ситуация, когда светская беседа длится в очереди в отхожее место.
— Я буду за вами, — сказала вежливая Соня Куркулис.
— А я, в таком случае, займу очередь за Соней, — сказала Жанна Рамбуйе. — Безобразие, что в купе нет туалетов.
— Зато демократично.
— Позвольте, — сметанным голосом осведомился куратор в лимонных панталонах у всей очереди, — вы не пропустите меня вперед?
— С какой стати? — изумился Астольф Рамбуйе.
— Мне очень надо.
— Всем надо.
— Но мне действительно очень надо! — воскликнул Грищенко.
— Хм… Даже не знаю, как вам объяснить… Это невозможно.
— Все терпят, и вы терпите, — сухо сказала Жанна Рамбуйе.
— Сестра, — обратился Грищенко к польской монахине, — пропустите меня вперед.
— Видите ли, мне самой надо туда попасть.
— Но мне нужнее! Прошу понять!
Хоть здесь, думал Рихтер, есть прямая демократия. Как на тинге. Не пошлешь депутата вместо себя помочиться. Везде подменили выборы соревнованием марионеток, а партии заменили пузырями. Но мочевой пузырь ничем не подменишь.
И вот все лопнуло, только очередь в клозет осталась неизменной.
Многие предсказывали, но никто не верил. А может быть, Токвилль истолковал «демократию» не так, он же пытался отделить «демократию» от революции? Или подвел Джефферсон? Или Хайек сплоховал, или Поппер подкузьмил? Или чикагская школа подкачала?
— Непристойно так долго занимать место общего пользования! — заявила Жанна Рамбуйе. Парижский шик и оксфордский лоск отступили перед естественной нуждой.
— Это противоречит нормам общежития, — согласился супруг.
— Но у вас в Брюсселе, полагаю, отхожих мест много.
— Да, у нас с ватер-клозетами все в порядке.
— Это, кстати, первое, что предусматривает современный дизайн европейской квартиры — на каждого члена семьи по отдельному туалету.
— В Британии не так.
— А кстати, кто там внутри заперся? Итальянец или британец?
— Наверняка этот невоспитанный германский анархист!
— Я настоятельно требую пропустить меня вперед!
Вот так оно все и лопнуло, думал Рихтер. В очереди в общественную уборную, которую демократия отменить не в силах. Даже моя вера в Эразма лопнула. Если долго раздувать до неестественных размеров нечто, пусть даже и хорошее, оно непременно лопнет.
— Соня, вы в детстве играли с воздушными шарами?
— Ах. Конечно же! Мы с сестрой Кларой мечтали надуть много-много разноцветных шаров и улететь из рабской России!
— Куда? — уточнил Рихтер.
— Хотели улететь в Америку… — мечтательно сказала нежная девушка.
— Через Атлантику воздушный шар не перелетит. Пришлось осесть в Латвии, да?
— Мы приземлились в Латвии.
Даже воздушные шарики лопнули. Тем более вероятно, что так произойдет с предметом, не предназначенным для надувания. Если «демократию» раздуть до размеров, превышающих демос, то закон локального общества порвется; ну, допустим, не учтут демографию Китая, экологию Африки — а тут потепление, или потоп, или зерновой кризис.
