— Как? А Макрон? А Зеленский? — с выражением, которое не поддается описанию, произнесла Жанна Рамбуйе. — У него такое милое подвижное лицо. А принц Чарльз? Байден, наконец? Их черты прекрасны, следует увековечить. Человечество запомнит…
И при этих словах сквозь дверь туалета донеслись звуки, несовместимые с рассуждениями о прекрасном.
— Может быть, вернемся в купе?
— Зачем? — сказал Рихтер. — Нас ведь не смущает ни война, ни цыгане. Согласитесь, Жанна, перистальтика вашего супруга — меньшее из зол. Давайте вообразим, что мы в салоне Рамбуйе. Кстати, Жанна, знаете ли вы, что в царствование Людовика Тринадцатого еще не было канализации? Слуги носили по залам горшки для фекалий. Дамы и кавалеры отходили за портьеру и облегчались. Алистер, в то время ваше искусство не нашло бы спроса: какашки были повсюду, вот сегодня, когда есть индивидуальные клозеты…
— Наш попутчик, — вел Алистер Балтимор светскую беседу, заглушая звуки испражнений Астольфа Рамбуйе, — не может привыкнуть к тому факту, что общество Запада стремительно меняется. И представление о прекрасном меняется также.
— Славянская душа просит мистики… — Жанна Рамбуйе заступилась за соотечественника. — Тайна и молитва — вот чего мы ждем от искусства.
Ее супруг Астольф вернулся из туалета, оправляя элегантный пиджак из темно-зеленого сукна, выгодно оттенявший его розовые щеки. Внедрившись в круг собеседников, Астольф Рамбуйе отверг роль сакрального в искусстве.
— Забыто раз и навсегда! Эпоха атеизма и картезианства и, главное, научное мировоззрение изменили представление о прекрасном. Демократию создает критическое мышление!
Тем временем у дверей туалета произошла небольшая баталия. Польская монахиня, несмотря на настойчивые требования куратора Грищенко, попыталась пройти внутрь ватер-клозета. Однако куратор плечом оттолкнул сестру Малгожату (подтверждая тезис о том, что сакральное обязано отступить) и прорвался внутрь клозета. Дверь захлопнулась, замок щелкнул, плацдарм был занят — и всем стало понятно, что Грищенко имел основания для спешки.
Оглушительные петарды Грищенко, затворившегося в кабинете общих удобств, заглушили последние слова аристократа, и Астольф, снисходительно улыбаясь, повторил свое утверждение:
— Носители европейской культуры ответственны за традицию критической мысли. Цивилизация Запада не отвергает христианских ценностей, напротив; но заповеди переведены в статус гражданских законов. Конституция демократии — вот наши скрижали.
Астольф Рамбуйе говорил негромко, с аристократической значительностью роняя слова; так аристократ рассеянно роняет платок и не оборачивается, отлично зная, что лакей тут же платок подберет. И точно: Соня Куркулис бросалась подбирать каждое слово Рамбуйе, со скорбным видом кивала.
— В европейском обществе невозможен произвол. В том числе и произвол так называемой веры.
— Как это верно… А вот в России…
— У нас во Франции, — ронял слова Астольф Рамбуйе, — нет фальшивых авторитетов, поскольку принято анализировать всякий факт. Вот маркиз де Кюстин сказал правду о России. Подверг анализу миф. Десакрализировал культуру.
— Как верно и горько… — подтвердила Соня Куркулис тихим, твердым голосом. Вероятно, таким голосом говорили парижские евреи, когда их на баржах сплавляли по Сене, чтобы отвезти в пересыльный лагерь Дранси для дальнейшей транспортировки в Майданек. — Нас обманывали с детства. Мы учили наизусть строчки империалиста, — сказала Соня, очень сильно скорбя о потерянном времени.
— Читали журнал «Дантес»? — обратился к застенчивой барышне Астольф Рамбуйе. — Я непременно достану вам пару номеров. Вам помогут публикации в «Дантесе», они вас ободрят. Мой круг находит публикации необходимыми. И маркиза, и баронесса… Впрочем, не буду называть имена… Но и они давно подписаны. Поверьте, французский аристократ умеет отличить подлинное от имитации.
— О, нисколько не сомневаюсь! С парижским вкусом… — теснота коридора мешала Соне Куркулис сделать книксен, поэтому она изобразила книксен на тонком акварельном лице.
Григорий Грищенко вышел из туалета, вытер мокрые руки о желтые панталоны и включился в общий разговор.
— Глобальная элита, — сметанный баритон заполнил пространство коридора, — считает Жоржа Дантеса знаковой фигурой.
Марк Рихтер был рад, что нет необходимости терпеть, как это приходится в Оксфорде. Поезд — нейтральная территория, даже салон Рамбуйе в экспрессе, идущем по снежным степям, не обязывает ни к чему.
— Дантес, — сказал Рихтер, — убил гения.
— Вы поклонник раритетной версии из советских учебников? — Астольф Рамбуйе засмеялся.
