— Ты же не француз. И не аристократ. Из какой-то дыры бельгийской вылез. Плебей. Сначала овец пас, потом в банке служил. Потом позвали секретарем в какую-то паршивую комиссию. И полез наверх, деревенщина. Печати на бланках ставишь. Скажи: там, в деревне, вы с овцами — как? Часто балуетесь?
Сибирская королева не смеялась даже, лишь изогнула губы в подобии улыбки. Так умеют только аристократы.
— Маркиза и баронесса? Они тебя, крестьянина, в упор не видят. Как ты украинцев не видишь. Знаешь, зачем холопов держат?
Для европейского демократического чиновника ничего унизительного в месте его рождения не было: ну бельгийская деревня, ну что же здесь такого страшного… Но брюссельский бюрократ расстроился.
— И фамилия у тебя не Рамбуйе, а Плонплон, — безжалостно продолжала Жанна. — Сначала сменил отцовскую фамилию на фамилию матери. Стал Рембо. А уж потом изменил Рембо на Рамбуйе. Все верно рассказала? Родословную уже составил?
— Мне стыдиться нечего, — сказал брюссельский чиновник, — я не…
— Видимо, стыдиться должна я? Американского любовника? Милый, ты ведь сам этому обстоятельству рад.
Астольф Рамбуйе на это ничего не ответил, развернулся, ушел из коридора в купе.
— Стало холодновато, — сказал воспитанный англичанин, делая вид, что не заметил разоблачений, — понимаю, почему Астольф ушел. Я тоже прилягу.
— Сцепились, — пожаловалась Жанна, — а из-за чего? Не из-за американца… И не из-за его родословной… Из-за страны, которой сроду никто не видел! Рихтер, думаешь, брат тебе обрадуется? Уверена, из-за Украины еще больше перессоритесь. Все убогих жалеют, пока страдальцы им на шею не сядут.
Раздраженная женщина повернулась к польской монахине.
— Эх, сестра! Может, ты поймешь!
Монахиня всплеснула руками.
— От меня муж верности требует! А сам — к украинским проституткам! Ты, католичка, наверное, не знаешь, что такие барышни бывают! По всей Европе, на каждом углу! Ты кто — полячка?
Гримаса неприязни исказила лицо монахини, но она овладела собой, сдержанно ответила:
— Всякое случается. В беду попали украинские девушки.
— Нет у них никакой беды. Браслеты, кольца и горилка, — вздохнула Жанна. — Везде слышишь про беду Украины. А я только ихние дорогие машины и украинских проституток видела. Тошнит.
— Тяжелая беда, — сказала польская монахиня. — И детей убивают, и женщин насилуют.
— Не надо было на Россию хвост поднимать, — сказала Сибирская королева.
— Выбирайте выражения, мадам, — пробасил комиссар и куратор Грищенко, — не советую вам распускать язык.
— Наши мальчики ни на кого хвост не поднимали, — тихо-тихо сказала монахиня. — Мальчики просто жили, и их застрелили. Русские солдаты пришли и мальчиков застрелили. Живых. Насмерть.
— Поняла? — гаркнул Грищенко. — И тебя надо бы… За оправдание Путина!
Он был грозен, человек в лимонных рейтузах.
— Застрелишь? — поинтересовалась Жанна. — Меня, француженку? Кишка у тебя тонка. Цыган нищих лови, вояка.
— Я тебя раскусил! — Грищенко придвинул свое полное лицо к лицу Сибирской королевы, но та не испугалась.
— Закрой рот. — В Жанне проснулась дикая таежная порода. — Надоел. Не маячь здесь своими желтыми портками. Пшел вон.
С Грищенко уже давно так никто не говорил. Только в ранней юности, когда его, полного мальчика, пинками гоняли по школьному двору. Но с тех пор как он стал олицетворять культурное сопротивление, с ним разговаривали почтительно. Куратор и комиссар пожелтел в тон своим панталонам. Гнев пятнами проступил на упитанном лице его.
— Да вы понимаете?!. Вы отдаете себе отчет?!.
— Жаловаться побежишь? Давай, жалуйся. Вот скажу своему любовнику американцу Фишману, чтоб он вам снаряды больше не присылал. Сразу раком встанешь. Тьфу. Как вы мне надоели! И ты, Рихтер, тряпка. Заряди ему по хлебалу. Реально надоел хохол.
Марк Рихтер испытывал отвращение к физическому насилию, да и сил в себе не чувствовал. Однако идеолог в желтых панталонах принял угрозу всерьез.
Ужасная эта сцена, непристойная речь — столь очевидно дисгармонировавшая с элегантным обликом Жанны Рамбуйе — потрясла попутчиков. Соня Куркулис, слышавшая разнузданный монолог, помертвела. Григорий же Грищенко вжал голову в плечи — и прыснул прочь по коридору.
— Давай, наворачивай, — сказала ему вслед Жанна. — Лопнут они скоро. Еще пара месяцев — и лопнут. Надоели вы мне все. Мужчины кончились.
— Думаете, лопнут?
Пузырь свободы, надутый цивилизацией, лопнул именно на Украине по той причине, что Украина в полном, в самом естественном, не отягощенном культурой и политикой виде, представляла идею «свободы». То была территория свободы, словно предназначенная для пуска воздушного шара и надувания пузыря. Украина ринулась в гибельный конфликт с Россией с азартом юноши, полагающего, что беды и болезней не существует. И если бы спросили у Миколы Мельниченко, стоит ли отдать жизнь за пузырь свободы, он бы не понял вопроса. Кажется, Микола Мельниченко был единственным, кто не нуждался в отправлении естественных потребностей. Прямой, как всегда, он стоял у вагонного окна и смотрел на снежную степь.
