Тщетно Роман Кириллович Рихтер объяснял соседу в тюремном лазарете, что во времена Киевской Руси не было ни украинцев, ни русских, а возникли эти нации много позже, уже в пятнадцатом веке. Украинец не верил, он считал Романа Кирилловича путинским агентом.
— Вы еще скажите, что слово «Украина» обозначает «окраина», — и украинец скалил длинные запорожские зубы, кривые, как ятаганы.
— Ну, разумеется, слово «украина» означает «окраина», что же здесь обидного? — кротко отвечал Роман Кириллович.
— Вы ответите за это! Державник! Имперец! — и заключенные поворачивались спинами друг к другу. — Убийца! У меня рашисты друга в Херсоне убили.
— Кто убил? — Роман Кириллович и говорил с трудом, и слышал плохо.
— Рашисты!
— Кто это такие? — старый ученый модного слова не знал.
— Это русские фашисты! Вы все — рашисты!
— Помилуйте, — слабым голосом отвечал Роман Кириллович, — я не убивал вашего друга.
— Но вы имперец!
— Простите, не понимаю этого слова.
— Вы лжете! Путинист!
— Я вам не лгу.
— Чувствую, вижу, что вы за русскую империю!
Роман Кириллович был укрыт тонким серым войлочным одеялом, до того изношенным и местами прохудившимся, что одеяло совсем не грело. Но тело старого ученого было настолько слабым, что холод уже не тревожил его — Роман Кириллович почти не чувствовал окружающей реальности, не ощущал ни тепла, ни холода. Так, вероятно, чувствует себя выброшенная на берег рыба, думал старик.
— Скажите правду! Имейте смелость сказать: вы за империю?
— Не вполне уверен, что мы вкладываем одинаковый смысл в это слово, — печально сказал Роман Кириллович. — Но, чтобы упростить для вас понимание, скажу, что я действительно за империю.
— Ага! За империю! Так и знал!
— Чтобы быть предельно точным, я — за идею софийства. Понимаете, о чем я? — Роман Кириллович с трудом повернул голову к соседней койке. — София — это четвертая ипостась Бога, согласно некоторым теософам. Это давняя тема… София — ну, как же вам попроще? — это как Мировая душа у Шеллинга… Понимаете? Или, например, вечная женственность… Вторая часть «Фауста», да?
— Отвечайте прямо!
— Я же прямо вам говорю. Можно ведь было и от гностиков начать… Но вы спрашиваете про русскую империю… Я и не стал про греков рассказывать. Отец Сергий Булгаков считал, что София — это Церковь в процессе становления. Слияние всех трех ипостасей Господа в единую мудрость. Софийство можно трактовать как Империю в высшем понимании этого слова.
— Не увиливайте!
Разговоры шли в тюремном госпитале еще за месяц до войны. В эту самую минуту брат Романа Кирилловича, Марк Рихтер, находился в поезде, на границе с Российской империей. Россия стягивала войска к границам Украины, европейские государства тренировали украинскую армию, готовя хлопцев к войне.
Романа Кирилловича переместили в лазарет почти сразу же после ареста, так что обычных процедур: допросов в следственном комитете, причитающихся многочасовых ожиданий в так называемом «стакане» он не отведал. Утомленный организм Романа Кирилловича отреагировал мгновенно: несчастный ученый обвалился в обморок при первом же допросе, и медики констатировали инфаркт. Сполз на пол — руки стали тяжелыми, ноги подломились, лицо побелело; к Роману Кирилловичу кинулись судейские, вызвали доктора. Случай был не смертельный, но Роман Кириллович собрался умирать; воля к сопротивлению в нем иссякла, если таковая когда-либо была.
Досада вдруг отпустила его. В первые часы заключения профессор переживал несправедливость и даже выразил конвойным недоумение. Дикость ареста и даже самого подозрения в том, что Роман Кириллович злоумышляет на государство, была очевидна любому, кто знал образ мыслей ученого. Роман Кириллович был убежденным государственником, обдуманно пришел к выводу, что Россия обязана вернуться к имперскому статусу и не поддаваться на провокации западных демократий. «Произошла ошибка!» — обращался Роман Кириллович к своим конвойным, потом сообразил, что повторяет реплики арестованных Сталиным коммунистов: те тоже сетовали на ошибку следствия.
Ошибки нет, решил Роман Кириллович. Россия готовится к войне, как в поздние тридцатые годы, аресты закономерны. Как иначе уберечься от хищений и шпионажа: надо чистить ряды граждан. Россия долгие годы пребывала распластанной перед любым авантюристом, каждый, алкавший свободы, обретал таковую, отщипывая свой кусок от безвольного тела. Так женихи, захватив дворец Одиссея, резали его скот, пили его вино и насиловали служанок. И если пришел конец всякой свободе, то почему мне следует быть свободным? Он смирился сразу и окончательно.
