— Вы, голубчик, напрасно меня мучаете. Пожалуйста, прошу вас, помилосердствуйте. Нет, Крым не украинский исторически. Или украинский, если вам непременно хочется. Какое значение имеет мое мнение? Крым был греческим, генуэзским, татарским, российским. Это мифологическое место, воспетое греческими и русскими поэтами. Еще Вергилий и Гомер… Нет, насколько я знаю, к украинской культуре Крым отношения не имеет.
— Так ты за аннексию Крыма! Имперец! А вот помощник американского президента Блинкен считает… Я тебе даже Снайдерса процитирую! Знаешь Снайдерса?
— Помилуйте, я настолько чужд политики… Американская культура тоже весьма далека от Крыма… Впрочем, я могу не знать деталей…
— Ты не выражал протест! Не выходил на площадь! Ты должен был уехать из фашистской страны!
— Куда же я поеду?
— Как это — куда?
Борислав Лядва, уроженец Кривого Рога, затем житель Москвы, а с некоторых пор гражданин Монако, давно сделал свой выбор и отряхнул прах России от ног своих, а попался российским правоохранительным органам он случайно, по досаднейшему недоразумению. Бизнесмен вернулся в Россию на короткий срок, чтобы продать пентхауз и вывезти в Европу кое-какие предметы искусства; европейский гражданин въехал в пределы авторитарного государства по паспорту Монако, где его фамилия была написана столь заковыристо (Lyaidva), что не должна была вызывать ассоциаций. Однако вычислили и выследили. «Пасли меня, суки!» — восклицал Лядва, и обида на собственную наивность, на злокозненность российской полиции, на державность узколобых рабов жгла сердце в буйноволосой груди.
Борислав Лядва изложил умирающему Роману Кирилловичу геополитические и культурные взгляды. Украина желает быть европейской державой, не имеющей отношения к азиатской России — и это (согласно версии Борислава Лядвы) наконец понял весь просвещенный мир. Украина всю свою историю алкала воли, Петлюра и Бандера, Шухевич и батальон «Азов» — это вехи на пути к свободе. Свобода, понимаете?
— Дед, ты меня внимательно слушаешь?
Роман Кириллович Рихтер слушал и не спорил; напористый баритон гражданина Монако заполнял пространство лазарета, гудел под бетонным потолком. Они победят, думал Роман Кириллович. Украина всегда была слабым звеном империи, с нее начнется распад одной шестой. Ну, сама Россия и виновата, подумал Роман Кириллович. Свое предназначение быть воплощением Софии, вечной женственности, следовало осознать всем миром, так ясно, как осознали это Соловьев и Блок. А я сам, как я здесь оказался? Кто виноват? Если бы сами русские не превратили свою страну в помойку, ничего бы этого не случилось.
— Помните Петлюру?
— Простите, кого? — Роман Кириллович думал о цикле «Стихи о Прекрасной Даме» поэта Александра Блока и о трактовке Софии через ренессансную модель. Беатриче была для поэта Блока образцом, думал Роман Кириллович, и, скорее всего, строки «Девушка пела в церковном хоре о всех усталых в чужом краю» — аллюзия на последние песни «Рая». Ах, как же это мне раньше не приходило в голову, думал Роман Кириллович. Это же так очевидно: Беатриче, встреченная Данте в первый и единственный раз в храме, и девочка, поющая в церковном хоре в стихотворении Блока, — это одно и то же лицо. Но ведь Беатриче — то есть вечная женственность, бесплотная любовь, ставшая для флорентийца символом небесной империи — она и стала прообразом русского софийства.
— Ты меня не слышишь, дед? Петлюру знаешь?
— Но Петлюра… — вяло начал Роман Кириллович. И замолчал. Ему был скучен и безразличен Петлюра и мятежные порывы гетмана, неинтересны скачки в степях, отвратительны расстрелы, митинги и все прочее, составлявшее славную летопись свободы, представлялось кровавой бессмыслицей. Разговоры о свободе настолько надоели, что Роман Кириллович устал еще до того, как начал спорить. — Знаете, мне не только Петлюра, мне Николай Второй и Троцкий тоже не нравятся! Совсем не нравятся. Для чего все эти прыжки…
— Симон Петлюра — борец за национальную свободу! Подумаешь, погромы! Он просто не мог остановить погромы. Шапку надо снять перед Симоном Петлюрой и поклониться герою! — кричал Борислав Лядва, выражая мнение как украинского патриота, так и гражданина Монако. — Россия не более чем географическое понятие!
— Наверное, вы правы, — с тоской сказал Роман Кириллович, чья география свелась к койке, зеленой стене, подушке, набитой поролоном.
Его сосед, однако, успокоиться не мог. В этой войне (как, впрочем, и во всех иных войнах) наиболее беспощадными становились не солдаты, а зрители бойни. Поскольку средства информации расширили количество зрителей с амфитеатра колизея, где на арене шла резня, до миллиардной аудитории — отныне всякий обыватель Европы и Америки принимал участие в обсуждении боев. Мало того, всякий обыватель стал знатоком культурной истории славянства.
— Раскрой уши, дед! Полезно послушать!
