— Из Парижа? Рамбуйе видели? Мы с Астольфом на рю дю Бак… Пока тянем лямку здесь, подождем недельку. Зыков приехал? Но через неделю отбывает в Вашингтон. Терминзабухова сына отдала в «Анри Катр»… О, это ад! Препа — это ад! Многие там реально не выживают. Дорогая, я все понимаю, но это надо пройти. Держитесь, умоляю, держитесь.
Паша решил участвовать в беседе и спросил:
— Тяжело, реально тяжело?
— Насмерть. Просто в упор.
— Но уйти оттуда не можем, — сказал Паша простодушно.
— Как можно уйти?
Паша думал, что говорят про Донбасс, там будто бы три линии обороны. Понял, что речь о другом: «Анри Катр» — это, как оказалось, престижный лицей в Париже.
— Зыков здесь! Зыков приехал! Смельчак!
Многие из присутствующих были подлинными храбрецами, сознательно шли на риск, готовы были жертвовать свободой, но Паша был настолько перепуган, страх захватил все его существо настолько властно, что Паша не мог подумать, что есть такие люди, которых ведет вперед отчаянная храбрость. Зыков действительно был смельчаком, а его веселье было своего рода маской, желанием подбодрить окружающих. Паша не мог — не умел — не хотел — осознать этого. Завербованный сексот испытывал острую обиду на то, что его общее веселье не принимает в свои ряды. Окружающий мир в глазах секретного агента был окрашен одной лишь краской.
Гоготнул жовиальный тенор в глубине ресторана, дробно зацокали каблуки официантов — ринулись поить гостя шампанским, прыснули от смеха курсистки, предвкушая новые остроты. Полыхнуло гражданское чувство солидарности в гостях — а ну-ка, карты на стол, предъявить убеждения немедленно: сейчас или никогда! У вас гражданская совесть имеется? Предъявите немедленно! Здесь, посреди бифштексов, где мы все заодно! Совесть! Совесть! Журнал «Дантес» выписываете?
Паша наблюдал — и зависть к недоступному ему протестному веселью переполняла его.
Один из присутствующих вынул из портфеля плакат, на котором было написано «Из жизни гандонов». Плакат изображал толпу человечков-презервативов, голосующих за главный презерватив — за гигантский гондон. Это про наш русский народ, догадался Паша, это мы все — презервативы. И неприятная мысль поразила его: «А моя жизнь и впрямь одноразового использования. Продырявят — и выкинут». Тем временем художник пошел между столиками и на каждый столик клал пачку презервативов — причем на упаковках было написано: «духовные скрепы», «русский мир», «пушкин», «достоевский». И посетители смеялись, разбирали презервативы, прикалывали их к лацканам пиджаков и на платье вместо броши.
Вегетарианец-сатанист Цепеш тоже приколол к пиджаку презерватив, он посоветовал Паше Пешкову присоединиться к акции.
— Мне не надо, — сказал Паша. — Не хочу я ваши презервативы.
— Но это не мои, это именно ваши презервативы! Это же вы здесь нарисованы.
Вот и Зыков выкатился на середину зала. Он был смел, весел, напорист.
— Внимание! Идея комикса: Дантес на Донбассе!
Зычно хохотал, и все вокруг смеялись. Паше было не смешно.
Паша сжимал кулаки и думал: чему смеются? Я им отомщу! Соберу материал, накоплю сведений — и на всех донесу! Соберу досье — и сдам в органы. Да, буду доносчиком! Да, меня выбросили на обочину жизни, но я отомщу! А иначе их не обуздать!
Надо как-то отличать своих и чужих. Блатные делают татуировки, нацисты задирают руку в характерном приветствии. Здесь, в «Индюке и морковке», особых знаков Паша не приметил, сколько ни приглядывался. Однако нечто тесно связывало этих людей. Они были знакомы, даже если никогда не встречались прежде. Их, вероятно, роднила профессия.
В Паше проснулся азарт стукача, спецагента.
Разведчик должен определить профессию собравшихся. Чтобы грамотно составить донос. Ну, допустим, пятерых из собравшихся здесь содержат секретные службы. Его, Пашу, завербовали, значит, их тоже могли. Но не всех же? ЦРУ денег на ветер не бросает.
И — прислушиваясь — Паша понял: это же все газетчики! Все эти люди были журналистами. То были колумнисты, памфлетисты, обозреватели, репортеры, издатели, комментаторы, критики и маркетологи. Все они обслуживали то, что некогда называли «четвертой властью», называли до тех пор, пока не поняли, что «четвертая власть» принадлежит «пятой власти» — олигархии. То, что именовали «массмедиа», было не самостоятельным институтом общества, но идеологическим звеном экономики, наподобие отдела кадров большого завода.
Иными словами — они были посредниками по продаже информации, за это им платили. Между «политикой» и «обывателем» стоит фигура интеллектуального менеджера, который доносит обывателю необходимую информацию, держит в тонусе. Колумнист «Колючки» и комментатор Мандельштама — своего рода агент по продажам.
Паша облизал сухие губы — напитков ему не предлагали.
