Это были уже не просто журналисты (хотя фактически ничем кроме любительской журналистики они не занимались), но то были барометры общественных взглядов, колебатели настроений, греческий хор симпатий. Подобно тому, как в восемнадцатом веке образовался подвид городского обывателя, именуемый «бульвардье» (boulevardier), то есть праздный фланер, выгуливающий себя вдоль бульваров, светский хлыщ, создававший моду, так и в двадцать первом веке образовался подвид homo sapiens — «газетье» (gazettier). Газета была их клубом, домом, религией, оправданием существования. Взрывать поезда и клеить листовки газетье не собирались. Они не закладывали динамитные шашки под здание парламента, как Степан Халтурин или Гай Фокс. Они не строили баррикад, как люди 1848-го или 1905 годов. Они не писали социальных программ и не «ходили в народ»; они даже не знали, где обитает народ. Они фланировали по редакциям, как бульвардье фланировали по бульварам. Газеты могли быть любыми, протестными или просто либеральными, но важно было держать сознание газетье в постоянно бодром, возбужденном состоянии. Цунами в Таиланде, экология Магнитогорска и смертность от рака в Череповце не волновали газетье так, как присвоение Россией Крыма — и вовсе не потому, что в Крыму погибло больше народа, чем в Череповце, а потому что их газета определила крымский референдум как оселок совести. Ты «за» или «против»? Ну, посудите сами, не спросишь же: ты «за» или «против» загрязнения атмосферы города Череповец? Тем более нелеп вопрос, что владелец череповецкого металлургического комбината спонсирует газету; дикий вопрос, никому не интересный. А вопрос «крым-наш» или «крым-не-наш» — это судьбоносный, гражданственно-просветительский вопрос. Но даже и крымская проблема не волновала так, как собственная судьба. Ничто не могло потрясти сознание газетье больше, чем закрытие властями их газеты — дикой сказкой был для них провал и Лиссабона, и Мессины, — но то, что редакция «Колючки», «Шипучки», «Дождя» или «Сирокко» могут закрыться, это потрясало сознание. Причина гонений на прессу всегда та же самая: спонсору газеты указывали на то, что невозможно одновременно доить череповецкий комбинат и порицать ту власть, которая дала комбинат приватизировать. По этому канату, натянутому над бездной противоречий, ежедневно прогуливался всякий газетье. Жизнь газетье была тревожна, как сон русского алкоголика.
Злая пурга и вокзальная стужа, жидкий бульон и макароны без масла сделали свое дело: за последний месяц Паша Пешков не поумнел, но чутье его обострилось, стало тонким, как у дворового пса. Нищие и цыгане вообще остро чувствуют запахи сущностей. Паша ощутил, чем пахли все эти люди, уловил общий дух, что роднил всех, позволял опознать своего.
Это была трусость. Но то была трусость особого рода, не банальная уличная трусость (хотя всякая трусость сводится к банальной боязни боли), а опасение не быть опознанным в качестве своего и выпасть из профессии.
Трусость Паша почувствовал столь остро именно потому, что сам был напуган до последнего предела. Он решил, что все остальные тоже боятся.
Дикая, животная, достигающая основ организма трусость — его собственная трусость — била в нос острым запахом. Остаться без компании и кружка. Они боялись — так считал Паша, — что из-под ног у них уйдет общая почва, то надежное, объединяющее всех, на чем они так уютно стояли годами. Это были обеспеченные менеджеры интеллектуального фронта, но линия фронта сместилась. Это были газетье, которые давно ничего не читали, кроме статей друг друга, но их газеты перестали выходить, а работодатели уехали из страны. Теперь газетье использовали иностранные корреспонденты, столь же избирательно образованные, как и они сами, но иностранные корреспонденты служили другим работодателям. Менеджеры должны были в короткое время найти новое применение своим навыкам: газетье без газеты подобен рыбе на берегу. Кого обличать, если работодатель оказался пропутинским олигархом? Профессионалы, обладавшие одним даром — соглашаться со своим кружком, — были вынуждены пересмотреть площадь кружка, заново вычислить его окружность.
Паша Пешков находился в том состоянии, что анализировать трезво не мог. В подлунном мире происходила очередная финансовая афера: пузырящуюся экономику следовало перевести на военные рельсы — и перевели. Сконструировали войну хладнокровно, как выводят гомункулуса в реторте. Чтобы сконструировать войну, использовали природные качества народов. Один из народов требовалось объявить варварским, другой цивилизованным. Две разворованных, обманутых страны стравили в бойне — назвали это «битвой империи и демократии». Бедняки резали других бедняков, назвали резню «битвой варварства и цивилизации».
Реакция газет на войну была компонентом военных действий, и только.
