— Из Оксфорда еле ноги унес. А сына три года мариновал в швейцарской школе. Когда прилетал туда, от тоски на стену лез.
Чокнулись старым бордо, и Прокрустов развил мысль:
— Европа — континент, подчиненный чужой воле. России обидно, что Европой распоряжаются извне. Это наш континент, который у нас отбирают.
Андрей Варфоламеев, как все могучие сибиряки, человек хладнокровный, погасил эмоции друга:
— Ну, отобрать не выйдет. Но стараются.
— Многих удивит, — Прокрустов обвел взыскующим глазом зал ресторана, но удивленных не обнаружил, — Россия несет в себе прообраз будущей Европы, самостоятельной и по-настоящему единой.
— Ты это у себя в Оксфорде расскажи, — согласился Варфоламеев, насмешливо глядя на сотрапезника. — Вдруг тебя больше не позовут?
Прокрустов привык жить между Оксфордом и Москвой, привык есть из двух тарелок; сейчас ему придется выбирать. Если хочет остаться во внутреннем городе, должен пожертвовать Западом. Сможет?
— Ты у нас как Украина, — жестко говорил Варфоламеев, — или как Грузия. Никак не можешь понять: на Востоке живешь или на Западе. С русскими или с англосаксами. Везде приглашают, везде наливают.
— Я давно разобрался.
— Оксфорд уже не в моде, — Варфоламеев говорил раздумчиво, дразнил товарища не торопясь, смакуя каждое слово. — Если выбирать свободный мир, рекомендую Берлин. Модные люди побежали в Берлин. Вот где должен сегодня находиться мыслящий человек.
— Предпочитаю Москву, — Прокрустов сказал отчетливо и твердо, чтобы товарищ поверил в искренность. — Другого такого города нет.
Варево ресторанов и концертных залов — питательный центр новой имперской Москвы; вокруг него выстроен следующий пояс городской застройки, резервации обслуги. Этот пояс выстроен по окружности столицы, замыкая город в плотное кольцо шириной километров десять — двадцать. Тридцатиэтажные коробки здесь стоят так плотно, что дворов и площадей между ними вовсе нет; квартирки продают в ипотеку. Если казахский гастарбайтер пожелает укрепиться в столице империи, он должен будет взять кредит в банке: место в сером бараке надо выкупать всю оставшуюся жизнь. Жильцы человейников деться отсюда уже никуда не смогут, они приговорены до конца тусклых дней своих выплачивать долг — за право жить на семнадцатом этаже человейника и видеть в окно нескончаемые ряды серых коробок. Смысл существования этих людей в том, чтобы создавать своего рода редут, крепостной вал вокруг Бахрейна внутренней Москвы. Своими телами, суммой многих тел, прилипших друг к другу, бедные люди обогревают внутреннюю Москву, принимая внешний холод на себя. Так на войне ставку главнокомандующего ограждают редуты гренадеров или даже ополченцев, по воле сердца подавшихся в оборону. В квартирах выше десятого этажа значительно холоднее, нежели в тех, что ближе к земле: стены в бараках тонкие. В резервациях ополченцев в жилых комнатах на обоях появляется иней, коли на дворе мороз. Именно в такой квартирешке и обитает водитель Андрея Варфоламеева, ворчливый Василий. Подчас их дом слегка качает, если случится ветреная погода, квартиру потряхивает, но что это в сравнении с тем, как трясет весь мир. Планета Земля ходит ходуном, и Василий (сколько бы он ни ярился на свою шоферскую долю) понимает, что никакого более надежного убежища он никогда не найдет. И, если вдуматься, еще каких-нибудь пятнадцать лет, и долги банку он ведь вернет. Впереди у Василия заслуженная пенсия, обеспеченная старость, свобода. Василий вздыхает и открывает банку пива — все могло быть значительно хуже.
За поясом обслуги открывается другая Россия — которая не менялась никогда и никогда не изменится. Описывали эти пространства многократно и будут описывать вновь и вновь — по причине неисчерпаемости этих мест.
На границе внутреннего и внешнего поясов застройки стоит в Москве красный кирпичный дом с адресом Трехпрудный переулок, номер 8. Дом этот, с приметной сладкой лепниной по верхним этажам и суровыми окнами основного каркаса, напоминает викторианские особняки Британии — такой же красно-бурый кирпич и в пропорциях странное сочетание сладости и строгости: полукруглые арки в цокольном этаже, прямоугольные проемы в середине дома и венецианские овалы наверху. Праздный гуляка сочтет этот красный дом символом российского европеизма, однако причудливый стиль возник случайно, плана не было: дом строили в три приема при трех режимах.
