Прочие fellows слушали рассказы взволнованно: они тоже были противниками рабства и черни. Порой эти пункты сложно согласовать. Но если бы они спросили у социолога, каковы цели восстания — ведь должны же быть у восстания цели (скажем, Ленин хотел обобществления производства и превращения крестьянства в пролетариат, Кромвель хотел конфискации монастырских земель, увеличения производства шерсти и парламентской власти, а Марат хотел ликвидировать неравенство состояний) — целей восстания он не указал бы. Целей у толпы не было, была только вражда. «Противостояние цивилизаций», используя определение Анри-Бернара Леви, должно было бы обнаружить культурные коды цивилизаций. Но не обнаружило таковых. Памятники Пушкину и Толстому на Украине сломали (писателей объявили империалистами), однако новой культурной программы пока не предъявили.
В то время в мире сложилось мнение, что только «восстание» против тоталитарного социализма (против ненавистного СССР) во имя капитализма — и является подлинным бунтом. По сложившемуся мнению, то было восстание во имя западной цивилизации против варварства Евразии. Никто в западном просвещенном мире не любил слово «революция», более того, все банкиры, рантье, либералы и прогрессисты Запада слово «революция» ненавидели — однако бунт в Киеве полюбили. Попробуйте в этом феномене любви к восстанию разобраться, а главное, попробуйте понять: для чего и против кого была «революция» в формально и фактически независимой стране? Поздно теперь спрашивать, с чего началось и зачем оно началось. Толпа молодых людей подпрыгивала на киевской площади и скандировала «кто не скачет, тот москаль», лозунг этот скопировали с чилийского — некогда сторонники Альенде прыгали на площадях Сантьяго и скандировали «кто не скачет, тот мумия». Чилийцы считали, что лишь мумия не желает перемен, не замечает беду народа. Украинцы внесли национальный оттенок в лозунг: прежде всего важно не быть москалем. Исторический парадокс состоит в том, что кричавших на площади Сантьяго капиталистический прогрессивный мир не поддержал; а кричавших на площади Киева мир капитала и демократии поддержал. Впрочем, возможно, за пятьдесят лет капитализм изменился: раньше прыжки не нравились, потом понравились. Но в обоих случаях дело закончилось жестокой резней: блаженны прыгающие, ибо они допрыгаются.
Любая война быстро становится обыкновенным убийством, а за правое ли дело вспороли живот солдату или из-за какой-то ерунды, на поминках выяснять не станут. Да и будут ли эти поминки?
Семью Рихтеров строили долго, полтораста лет библиотечных дискуссий в фундаменте семьи. Роман Кириллович любил приводить примеры русских профессорских семей, передающих традиции Просвещения от поколения к поколению — Соловьевы, Менделеевы, Боткины, или вот они, Рихтеры. Семья, выстроенная интеллектуальным трудом, возводящая вавилонские башни библиотек, противостоит и диктатуре, и хаосу; семья, как выражался Роман Кириллович, это — крепость. Строили крепость долго. Развалилась быстро. Осталась ненависть к другому, который похож на тебя, который думает почти так же, как ты, но иначе.
Но, коли вдуматься, так ведь и украинец от русского мало чем отличается: четыреста лет ту же водку пьет; однако ненавидят друг друга. Надо бы договориться о правилах общежития; но было не до того: разорвем на части — а потом решим, что делать.
Никакой социальной программы отродясь не было ни у Мазепы, ни у Петлюры, ни у Бандеры, ни у Тягнибока; и «революции» никакой не было; скакали мятежные всадники и выкрикивали бравые лозунги — обретавшие смысл postfactum: родственникам убитых сообщали, что те пали за свободу; не уточняли, за чью именно.
Социальные программы не обсуждались и теми интеллектуалами, что обсуждали будущее России. Разделить территорию, прекратить существование огромной державы, положить конец централизации — это ясно. А дальше? Однако спорили, ссорились, семьи распадались, и общей фамильной истории славян не существовало.
Впрочем, по всей Европе стоят пустые фамильные особняки, в коих должны были жить большие семьи; по всей Европе стоят заколоченные церкви, которые должны собирать братьев по вере, но сперва религия распалась на секты, потом вовсе наступил атеизм, и храмы опустели. Пришли в негодность фамильные артели мастеров, из тех, что описывали Вазари или Гофман, давно их подмял конвейер корпораций. И если у социалистов была иллюзия, что взамен всего этого будет семья народов и союз тружеников, так ошиблись: пролетариата уже нет, и профсоюзы — искусственные семьи тружеников — пришли в негодность. Семейный уклад Европы в очередной раз рассыпается; горлопаны, что обещали братство в демократии, наврали: демосы не договорились. Нет единой Европы, нет семейного дела, нет фамильных особняков — так с чего бы взяться миру между двумя братьями Рихтерами, и какой может быть мир между Россией и Украиной.
