— Есть толпа — и есть люди. Люди устали от азиатчины. И хотят быть европейскими цивилизованными людьми.
— Кто-то ведь придумал эти революции во имя неравенства. Война, война — ничего другого не будет. Ты еще увидишь!
— Поэтому ты на Запад собрался? Ты там беднякам, вероятно, собираешься помогать. Или все-таки к миллионерам едешь? Мы здесь на нищенской зарплате. Перед богачами не заискиваем.
— Перед богачами заискиваю? Я? — Марк Рихтер злился. — Ты всю жизнь служишь! То одному строю, то другому. А сейчас служишь олигархату! Ты думаешь, что демократии? Разве я от Путина уезжаю? Я от вас, лакеев, уезжаю.
— Мне неприятно говорить с тобой. Ты мне не брат. Неблагодарный, порочный человек.
Роман Кириллович не любил своего брата, погнавшегося за сладким куском в чужие края; Марк Кириллович не любил своего брата, который остался в тиранической стране. Но они были братьями — их соединяли тысячи прочитанных вместе книг, объятия отца, клятвы верности, данные в детстве.
Разве не все люди, не только украинцы и русские, но все люди вообще, вне зависимости от рас и наций, разве не все люди — братья? Не этому ли учит христианство, хотя, если разобраться, так ведь христиане разных конфессий пятьсот лет подряд истребляют друг друга. Ведь существует же общечеловеческая мораль! Так рассуждали люди, именовавшие себя гуманистами. Им здраво возражали реалисты: значит, африканскому попрошайке выдают социальное пособие из человеколюбия, а мне урезают пенсию из-за пришлого прощелыги? Интересно, как мое правительство выполняет свой долг по отношению ко мне — гражданину? Так, может быть, вообще государство отменим? Что же тогда означает понятие «гражданин», если не подразумевает ответственности перед государством, зеркально отражающим ответственность государства за всякого гражданина? Гуманисты негодовали: неужели болезни, холод, голод, неизбежная кончина не уравняли всех людей друг с другом? Разве общая судьба перед лицом бренности не очевидна? Так-то оно так, но что значат абстракции рядом с простым фактом инфляции?
Африканских беженцев Европа принимала неохотно, а германские политики, что разрешили африканцам искать прибежище в сытой Германии, вызывали нарекания у немцев. Безразмерное братство получилось, резиновое! А уж прочие европейцы и вовсе проклинали Германию, по чьей милости некогда чистая белая цивилизованная Европа оказалась запачкана грязной разноцветной публикой. Перспектива делиться европейским достатком мало кого из европейцев блазнила, лодки с африканскими беженцами отгоняли от европейских берегов, многие тонули, тянули тощие ручонки из Адриатического моря — но какие бы меры защиты ни принимали, поток желающих пристроиться у европейской кормушки не иссякал.
Киевский еврей Феликс Клапан, нашедший спасение в Германии (а затем и в Англии) от украинской мизерабельной судьбы, принятый по еврейской линии, уже давно ощущал себя полноправным гражданином Запада и относился недоброжелательно к эмигрантам из стран Азии и Африки. То, что его самого Европа обласкала, казалось новому европейцу абсолютно естественным, поскольку он не только представлял белую расу — но, что важнее, впитал в себя культуру и мораль цивилизованного мира. Феликс Клапан был просвещенным европейцем, киевский еврей, если уж ставить точки над i, — это вам не какой-нибудь ливанец. Распространить блага цивилизации на субъектов, не воплощающих своим внешним видом европейскую культуру, не разделяющих принципы демократического общежития, здравый смысл Клапана отказывался.
— Существуют правила цивилизации, — веско говорил Феликс Клапан, глядя твердыми прозрачными глазами на собеседников. — Мы стоим на страже демократии!
И собеседники акварелиста — эмигранты Ефим Юдковский, поэт, и программист Борис Шойхет (брат одесского ресторатора, преуспевшего в Москве), — поддерживали это мнение.
— Я лично, — говорил Ефим Юдковский, — задыхался от гнета и гнева. Мы, в сущности, аристократы духа.
— Средний класс, — уточнил программист Шойхет, — то есть субъект, наделенный собственностью и правом голоса… — поскольку право голоса у Шойхета было, он говорил много, — средний класс — это и есть аристократ духа.
Программиста Шойхета германские политики выделили из прочей толпы эмигрантов — оценили социальную активность; Шойхет стал душой антироссийских демонстраций у Бранденбургских ворот, несгибаемым борцом. Было решено поддерживать активного человека деньгами — разумеется, со всей деликатностью. Приглашают на конгрессы, митинги, телепрограммы — гонорары позволяют жить на уровне искомого «среднего класса».
Что же касается так называемого «сочувствия всем мигрантам» без разбора, то с этим инфантильным чувством следует покончить.
