— «Эмнести Интернешнл» не является принципиальным противником использования насилия для достижения политических целей во всех случаях. В преамбуле Всеобщей декларации прав человека говорится, что «необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения».
— Что-что? — любопытный в этом пункте запутался. — Не является противником насилия? Это, простите, как понять? Насилие необходимо, чтобы угнетенные бедные люди не восставали против тирании? Я запутался. А разве восстание — не борьба за права? Тогда что именно вы охраняете?
— Права человека охраняем, разумеется.
— Права какого человека? Маленького? Или очень большого?
— Сложный вопрос. — Госпожа Диана Фишман с сожалением посмотрит на демагога. Увы, базовые принципы демократии приходится втолковывать по многу раз. — Итак, объясняю. Революция сама по себе — не защита права. Революция — это отрицание легитимной власти. Некоторые революции мы поддерживаем. А некоторые революции мы осуждаем. Amnesty International не поддерживает и не осуждает применение насилия оппозиционными группами, равно как и не поддерживает и не осуждает действия властей, осуществляющих вооруженную борьбу с вооруженными оппозиционными движениями.
Тут собеседник и вовсе перестанет понимать.
— А какие критерии у вас имеются, чтобы поддерживать или осуждать насилие?
Госпожа Диана (некоторые конгрессмены называли ее «совестью мира») терпеливо ответит:
— Amnesty International призывает власть и оппозиционные группы соблюдать гуманитарные принципы. Если оппозиционная группа пытает или убивает плененных ею людей, то Amnesty International осуждает такие действия. То же самое касается действий властей, когда правозащитников пытают.
— Действия российских диверсионных батальонов в Донецке вы осуждаете?
— Со всей строгостью.
— Когда украинские солдаты убивают донецких граждан — тоже осуждаете?
— Подобные факты мне не встречались.
— Однако имеются.
— Позвольте. Если государство пытается вернуть свои территории, оно действует в рамках правового поля.
— Не понимаю. Украинское правительство образовалось в результате Майдана. То есть в результате революции. И Донецкая республика образовалась в результате революции. Против того правительства, которое образовалось в результате революции. Почему вы поддерживаете одну революцию и не поддерживаете другую?
К этому моменту Диана Фишман уже поймет, что собеседник глуп. Или, что вернее всего, демагог.
Впрочем, это диалог гипотетический: кто же осмелится так подробно расспрашивать Диану Фишман?
Доехали до вокзала Сан-Панкрас, откуда отправляются поезда на Париж. Суровая британская архитектура: везде открытый кирпич и железо — как это созвучно твердой душе островитянина! Подле их кэба остановился персональный экипаж Алистера Балтимора; британец выгрузил запасы бургундского, установил на тележку, мягким движением покатил перед собой.
Посреди вокзала — гигантская скульптура символического свойства. Величественная бронзовая группа запечатлела проводы солдата в очередную колониальную экспедицию. Солдат едет на войну, девушка обещает ждать и грустить. Солдат, судя по всему, обещает вернуться невредимым, когда убьет всех за морями. Ах, сумеет ли юноша сдержать слово? А вдруг его ранят? Оторвут ногу? Куда послали этого юношу? В Южную Африку? В Родезию? В большевистскую Россию? В Германию? В Сербию? В Ирак? В Ливию? На Донбасс? Он везде нужен, неутомимый Томми. И только пыль от его шагающих сапог, и отдыха нет на войне.
Группа путешественников прошла мимо произведения пластического искусства, не обнаружив интереса; видимо, дело в том, что не все были коренными британцами. Алистер Балтимор, единственный чистокровный англичанин среди путешественников, задержался у монумента. Лондонский галерист почувствовал прилив гордости за суровую страну, за неизвестного солдата. Постоял у памятника, бескомпромиссно оглядел перроны вокзала.
Да! Он тоже едет в чужие снега. Так мы живем, солдаты Его Величества, храня немногословное достоинство; живем на острове, на который не ступала нога неприятеля, зато наша нога в солдатском ботинке ступала везде. В минуты национальной гордости Алистер Балтимор забывал, что он торговец современным искусством, а не солдат. На таких торговцах, как он, зиждется рынок, а на пьедестале рынка стоит вся западная цивилизация. Алистер Балтимор глядел вперед, туда же, куда глядел бронзовый солдат: в непокоренные еще земли. Дойдем и туда! Дошел ведь Сесиль Родс в недра Африки! Доплыл Уолтер Рейли до диких берегов! Рынок будет везде! Каждый несет свою ношу, думал Алистер Балтимор. Облик негоцианта преобразился: перламутровый толстяк с седыми кудрями вокруг лысины сделался подобен бронзовому изваянию. Марк Рихтер увидел Алистера Балтимора заново. Не все ли равно, чем торгует купец, если он возводит цитадель цивилизации.
