Рихтер думал так: классическая литература девятнадцатого века всегда защищала «маленького человека» — так называли забитого обитателя городских трущоб, которого государство походя стирает в пыль. Этот маленький человек стал критерием нравственности общества. Про него и Диккенс писал, и Пушкин с Гоголем обратили сострадательный глаз на убогого. А потом, после того как они обласкали сочувствием одинокого, другие гуманисты, идущие следом за гениями, обнаружили, что убогих, оказывается, много. Неприкаянных называли «бедные люди» и рассказали миру, как «бедные люди» страдают. Прежде убогим тоже иногда сочувствовали, но как-то вскользь: иных дел хватало. Бедных людей колонизировали и пороли, и сочувствие дозировали. А тут — гуманисты всполошились. А бедные люди и распоясались: стоило философии Просвещения провозгласить равенство, как корсиканский капрал возмечтал стать Императором, а семинарист из грузинского села оттяпал полмира. Тут надо тонко понимать разницу: если половиной мира желает управлять потомок Черчиллей, это нормально; но капралу и семинаристу не положено. Капрал и семинарист, дабы достигнуть власти, опираются на толпы себе подобных, и гуманист двадцатого века обнаружил, что своим состраданием возбудил вооруженные массы. Оказалось, что «бедные люди» — не кучка оборванцев, а огромная толпа бандитов. Цивилизация ставит вопрос: толпа бедных людей состоит из многих «маленьких человечков», или «маленький человек» не имеет к «бедным людям» отношения? Иными словами: сострадание, направленное на одного маленького человека (ну, пожалели клошара), следует ли распространять на всех «бедных людей»? Их ведь рождается бесконечно много, этих убогих, — тут на всех сострадания не напасешься. Альберт Швейцер, доктор в черной Африке, он, вероятно, понял «категорический императив» излишне буквально — речь, вероятно, шла об абстрактном маленьком человеке, а не о всех бедных людях разом. К тому же нередко «бедные люди» столь резво неслись в атаки, что затаптывали отдельных маленьких людей. Только вознамеришься испытать сострадание к «маленькому человеку», а глядь — его уже «бедные люди» затоптали.
Россия традиционно воспринимается миром как общество бедных людей, правильно? И управляет бедными людьми маленький человек. Все верно? Я нигде не ошибся? Так спрашивал себя Рихтер.
Черный кэб ехал по Лондону, и Марк Рихтер уже собрался было спросить своего коллегу, профессора Пировалли, что тот думает о проблеме «маленького человека», но затем решил, что такой вопрос следовало бы адресовать не Бруно, а Данте. Ответ Данте был бы (как подозревал Рихтер) беспощадным. А ведь Маркс взял терцину Данте в эпиграф, упомянул во вступлении.
Задам вопрос в Москве, решил Рихтер; спрошу у тамошних акул капитала — у этого американца, на встречу с которым еду. Или у миллиардера Полканова. Спрошу прямо, кому надо мстить: маленькому человеку или бедным людям?
Если бы подобный вопрос задали американскому негоцианту, коллекционеру, гражданину цивилизованного общества Грегори Фишману, он бы развел руками в недоумении: никому уже мстить не требуется — всех виновных наказали, капиталы распределили, развитие мира идет равномерно, счет в банке пополняется. Но если бы любопытные настаивали: все-таки то тут, то там возникает какой-то мелкий тиран, вредные идейки пробиваются сквозь ровный асфальт цивилизации, волнения в Африке, мусульманский вопрос не радует, так называемые «бедные люди» рвутся к большим деньгам — тогда рассудительный Грегори Фишман сказал бы так:
— Цивилизация научилась себя защищать. Здоровье мира требует регулярной профилактики. Проходим же мы ежегодно check up в клинике? Вот и в социальной истории мира требуется ежегодная проверка. Так сказать, санация. Или чистка рядов.
Негоциант Фишман употреблял слово «чистка», хотя слово взято из порочного большевистского лексикона, так сталинисты называли регулярные карательные операции внутри общества. Но здравое зерно в определении есть: организм мира следует регулярно чистить. Если забыть про регулярные очистительные процедуры, то возникнут проблемы у демократии, у рынка, у организации сложного механизма западного мира.
А далее Грегори Фишман отослал бы назойливого собеседника к своей супруге. Диана Фишман многие годы стоит у руля одной из тех организаций, что следит за здоровьем мира. «Эмнести Интернешнл»! Права маленького человека! Супруга негоцианта мягко, но бескомпромиссно, как она умеет, пояснила бы:
— Мы, — сказала бы она, — врачи мира. Иногда требуется дать организму таблетки. Иногда надо воздействовать на мир диетой. Но бывают случаи, когда требуется хирургическое вмешательство. Воспаление можно лечить, а если гангрена — орган нужно ампутировать.
Собеседник при таких словах ахнет. Скажет взволнованно:
— Но организация «Эмнести Интернешнл» защищает узников совести, защищает, а не карает! Ведь ампутациями вы не занимаетесь, не правда ли? Соберетесь защищать маленького человека, а убьете много бедных людей.
Диана Фишман отвечает в таких случаях обстоятельно:
