Марк Рихтер, наблюдая за своими попутчиками (местный поезд «Оксфорд — Лондон» комфортом не баловал, жесткие сиденья, пассажиры сидят тесно), заметил, как изменился брюссельский чиновник Астольф Рамбуйе. В стенах Камберленд-колледжа Рамбуйе был одним из многих ученых воронов, и уж точно не вожаком вороньего грая. По мере продвижения в сторону континента черты пухлого лица французского аристократа сделались значительными.
Астольф Рамбуйе отправлялся в землю снежного беззакония, вооруженный огромным фолиантом, который выложил на вагонный столик.
— Я не первый, кто спускается в ад, — сказал аристократ значительно. — Иду по стопам великого соотечественника. — Аристократ положил ладонь на книгу, словно принося присягу в суде.
Бруно Пировалли оживился.
— Так вы итальянец! Любители спагетти всегда рады соотечественнику! — жовиальный Бруно раскрыл объятья. — Бифштекс по-флорентийски! Супертосканское! Вы флорентиец? Данте с собой возите?
Астольф Рамбуйе ответил макароннику презрительно.
— Это работа маркиза де Кюстина, «Россия в тысяча восемьсот тридцать девятом году». Серьезная книга.
— А я думал, «Inferno» — вы сами сказали про ад.
— Кюстин назвал рабскую Россию чертогами ада.
— «Россия в тысяча восемьсот тридцать девятом году»? — уточнил обстоятельный Алистер Балтимор, английский джентльмен. — Так это двести лет назад написано?
Поскольку Алистер Балтимор сколотил состояние на современном искусстве, дата не убедила. Вообще, на арт-рынке девятнадцатый век заметно просел.
— Издана когда?
— Тысяча восемьсот сорок третий, — с достоинством ответил дипломат.
Алистер Балтимор взвесил возможные бенефиции от издания 1839–1843 годов.
— Не актуально.
— Маркс издал Манифест в тысяча восемьсот сорок восьмом, и некоторое влияние имеет, — сказал Рихтер.
— Не заметил, — холодно сказал галерист.
— Маркс и Данте не актуальны. — Рамбуйе отмахнулся от конкурентной литературы. — Середина девятнадцатого века знаменательна не марксизмом, но концепцией Наполеона Третьего, Токвилля и Кюстина. Мое окружение в Париже… — заметил брюссельский чиновник и французский аристократ и уточнил: — Я имею в виду маркизу де М. и баронессу де Б.; близкие мне люди полагают, что проблема Французской революции стоит остро, как никогда. Именно сейчас Запад подводит итог долгой дискуссии.
Поезд от Оксфорда до Лондона идет не более сорока минут, но гражданин Пятой республики успел прочесть лекцию соседям.
— Коллега упомянул имя Данте, — начал Астольф Рамбуйе, — и, хотя мало интересуюсь «Комедией», имя Данте употребляю часто. Только добавляю к имени Данте одну букву.
— А именно?
— Добавил букву «С». Получается имя Дантес. Француз на службе русского императора Николая Первого и сенатор императора Наполеона Третьего. В этом факте — фокус проблем века. Преодоление революции через аристократическую демократию. Следует читать Токвилля, имея в виду опыт Дантеса.
— Того самого, который застрелил поэта Пушкина, — уточнил Марк Рихтер. Рамбуйе он слушал внимательно.
— Русские склонны переоценивать подражательного автора. Кюстин анализирует феномен русской культуры. Женщина, ревность, вызов, пистолеты — и вуаля! Поэт, чье творчество состоит из цитат Байрона, Гете, Шатобриана и Мериме — убит западным политическим реформатором.
Алистер Балтимор подтвердил кивком головы, что сюжет любопытен.
— Кюстин описывает вакханалию, устроенную вокруг смерти поэта. Другой русский автор (некий Лермонтов, Кюстин ставит его невысоко) создает поэму «На смерть поэта», в которой обвиняет иностранца, погубившего русскую культуру. Но культуры не было изначально!
— Любопытно, — согласился англичанин.
— Кюстин описал антагонизм между русской культурой и «законом». Не только Крым, не только Донбасс, но и случай с Пушкиным обнажают проблему.
— В чем проблема?
— Извольте. Пушкин и Дантес стреляются на основании дуэльного кодекса. И тут же законному (повторяю: «законному»!) победителю предъявляют претензию в том, что он «убил культуру России»! Высказывают оскорбительное подозрение, что дворянин носил кольчугу под камзолом. Будто бы прислали из Парижа.
— В рамках ленд-лиза, — не удержался Рихтер, но Рамбуйе не расслышал.
— Разумеется, не было кольчуги — пуля попала в пуговицу. Резюмирую: закон столкнулся с националистическим чванством.
— Об этом книга Кюстина? — спросил англичанин. История оказалась скучной.
— И Кюстин, и Токвилль, и Наполеон Третий поставили вопрос, который сейчас решает Брюссель: как перевести популярную идею равенства в рамки иерархии, не разрушив феномен гражданских прав. Спекуляции марксизма пропагандируют новый тип гегемона — так называемый пролетариат. Первоочередная задача — действительно создать новый тип гегемона. Новую глобальную элиту. Спонсирую в России журнал «Дантес», стремлюсь воспитать правовую личность.
Англичанин зевнул: право не интересует того, кто обладает правом от рождения.
Марк Рихтер слушал Рамбуйе с раздражением.
