Наступил так называемый «сервисный капитализм», такая форма владения, когда не обязательно прикасаться к орудиям труда, и даже иметь фабрики в собственности не нужно. Важнее стали те, кто превращает продукт труда — даже не в денежные знаки, а в символические отношения, зафиксированные в договорах; целью являются цепочки договоренностей — своего рода обмен символами в планетарном масштабе. Вместо капиталистической схемы «деньги-товар-деньги», сменившей схему «товар-деньги-товар», возникла схема обновленного обмена — выглядит она так: «символ-власть-символ». Обменивались символами, то есть влиянием и связями. Не власть важна сама по себе, отныне власть — лишь инструмент влияния. Влияние на распределение символов вытеснило товар и власть как таковую — по той же логике, по какой интернетные издания вытеснили книги и газеты, условная криптовалюта потеснила национальные денежные знаки. Влиянием не торгуют, его обменивают на иное влияние, это натуральный обмен символами, исключающий реальное существование. Отныне нижние страты общества трудились, верхние распределяли товар и прибыль, но те, что парили над денежным капиталом — были надсмотрщиками за распределением. Они не прикасались к трудовому процессу — фактически, к власти пришли люмпены. Как и люмпены былых времен, выпавшие из процесса пролетарского труда, новые люмпены жили в собственной реальности. Люмпен-миллиардеры стояли не ниже общества, не находились под мостом, подобно люмпен-пролетариям. «Люмпен-миллиардеры» находились выше условных «бедных людей» — парили на персональных самолетах, перемещаясь из одной офшорной зоны в другую.
«На что вы жалуетесь, — говорил бедным людям один из российских приватизаторов, — у вас ведь и раньше ничего не было. Подумаешь, я присвоил себе права на нефть и газ, которые прежде считались общими. Но это же был символ, поймите, глупцы! Символ! Вы понимаете, что такое символ? В реальности у вас не было доходов от газа. Вы бедны по самой природе вещей. И вещей я у вас не брал. Символ я себе присвоил, вместе с символом — власть. А как превращать власть и символ в доходы — это вы никогда не узнаете».
Так рассуждал не только российский богач Полканов или его американский двойник Фишман. Так рассуждал весь новый класс, образованный Великой Контрреволюцией двадцать первого века — новый люмпен-гегемон.
И вскоре люмпен-гегемон осознал свою историческую миссию: люмпен-миллиардер стал воплощением великой концепции Просвещения.
Я запутался, говорил сам себе Марк Рихтер, что-то я упустил или неверно сформулировал.
Закон есть основное завоевание Просвещения, закон есть фундамент Просвещения; закон выстроил общество Запада. Закон необходим для справедливых отношений между производителем и пользователем труда. Но однажды закон заменил труд и заменил даже товар. Не столь важно, сколько человек зарабатывает и, тем более, что он производит: в большинстве случаев ничего, помимо новых параграфов закона. Мы живем в обществе символического обмена, а регулирует обмен главный символ символов — Закон. В конце концов, человечество пришло к простой формуле: «закон — это символ общества», а существует ли общество само по себе, не столь важно.
Оставалось перевести в символ народ; и новый век с этим справился. Народ договорились считать условной величиной. Эта условная единица в арифметических уравнениях могла иметь отрицательный или положительный знак. Некоторые народы были свободными, а некоторые — несвободными. В символическом смысле, разумеется.
— Мы едем туда, — продолжал Астольф Рамбуйе речь, прерванную в электричке «Оксфорд — Лондон», — где права человека ничего не значат. Русские именно потому и собираются напасть на Украину…
— Только собираются? Уже напали. — Алистер Балтимор называл вещи своими именами. — Война между Россией и Украиной неизбежна: рабы не могут простить соседнему народу желание стать свободным.
— Свободным от чего? — спросил Рихтер.
— От России, разумеется! Следует вступить в Объединенную Европу и НАТО. Свобода есть путь к закону от беззакония.
— Даже ценой войны? Я хочу понять: те люди, которых убьют, они уже никогда не станут свободными. Убьют сотни тысяч человек. Во имя закона?
— Да. Во имя закона. Народ идет на жертву, чтобы жить внутри закона.
— Но ведь жалко людей, ведь украинцы погибнут. Матерей жалко. Вам не кажется, что в концепции «свободы» отсутствует главный пункт: право на жизнь?
— Не могу поддержать этот дискурс. Существование раба или гибель свободного человека — вот в чем сюжет сегодняшней трагедии.
Рихтер кивнул.
Всякая трагедия делится на три акта.
Месть девятнадцатому веку была великой трагедией: в последнем акте надлежало покарать главного субъекта неприятностей — «бедных людей», то есть покарать народ. Следовало перевести народ в символическую единицу.
Третий, финальный, акт невозможен без первого акта и без второго акта.
Действие трагедии строилось так: в первом акте демократия, воплощенная в политических партиях, вступила в бой с автаркией, подавляющей свободу индивида.
