— Американцы понимают в комфорте. Парижские аристократы живут в скворечниках и на туалетной бумаге экономят. Ты бы видел этих сморщенных маркиз и графов. Но — титул! Зато у моего американца в любом городе шофер с фуражкой и в белых перчатках.
И действительно, на Гар-дю-Нор супругов Рамбуйе ждал автомобиль с шофером. Жанна заранее сообщила Рихтеру марку автомобиля, видимо, исключительно дорогого, но Рихтер не разбирался в марках машин и марку не запомнил.
Интересно, какая машина у лысого Клапана, подумал Марк Кириллович. Кажется, акварелист катал Наталию по Германии. У Рихтера машины не было, он подумал об автомобиле с завистью, представил себе довольную пару. А я что мог ей предложить? Библиотеки?
Чета Рамбуйе умчалась на лимузине, прочих пассажиров довезли от Северного вокзала до Восточного на автобусах. Нервные работники вокзала разгораживали перрон турникетами: кому на Восточный вокзал, вот сюда, на Лионский — туда, и не сворачивайте, идите прямо к автобусу!
Пассажиры шли к автобусам, косясь на демонстрантов в желтых жилетах. Вжимали головы в плечи: опасались, вдруг бросят что из толпы. Камни не кидали, демонстранты выкрикивали угрозы буржуям, трусам, что не участвуют в протестах пролетариев.
— Гляди, вон англичанин пошел! Банкир английский идет! Они всю Европу распродали!
Рихтер поискал глазами англичанина, которого выделила толпа, понял, что имели в виду его. Отметили английское пальто с длинными полами, такие во Франции не носят.
— Безобразие еще на пару недель, — успокоил француз, оказавшийся рядом. — Скоро угомонятся. Это из-за цен на бензин.
— Интересно, цены снизят?
— Да у них рабочий день тридцать пять часов в неделю, и тех часов не работают. Что им цены на бензин?
Автобус подвез прямо к платформе, с которой уходил поезд № 23 на Москву. Здесь, на Восточном вокзале, творилось то же самое, что и на Северном: перегороженный турникетами перрон, потные лица железнодорожников, толпа в желтых жилетах.
Пассажирам рекомендовали сразу пройти в вагон, занять свои места и по перрону не гулять, ждать отхода поезда в своем купе.
Он начал писать письмо жене.
По перрону двигались гуськом полицейские, держались по трое, причем первый выставлял перед собой пластиковый щит. Третью неделю в Париже шли демонстрации; что требовали, никто толком не понимал; о конкретной программе речи не было. Налоги снизить, это понятно.
Потом поезд наконец тронулся, и гул демонстрации остался позади.
Поезд старый, российский. В некоторых купе по два места, в некоторых — по четыре, одна полка над другой. Жанна и Астольф Рамбуйе заняли двухместное купе, объявили это купе «салоном Рамбуйе» и заперли дверь. Алистер Балтимор и Бруно Пировалли тоже расположились в двухместном — перед самым отходом поезда выяснилось, что и Бруно едет в Москву, оказалось, что разыскания его ждут вовсе не в лондонских, а в московских архивах.
Рихтер попал в купе с четырьмя койками. Стандарт второго класса, а почему таким купе дополнили вагон первого класса, объяснить проводник не мог. Впрочем, в обществе так часто устроено. Ему ли не знать: всегда привилегии распределяются каскадами, и где переход от одного уровня к другому, предсказать нельзя. Вернулся в купе. Лег на полку.
Количество туфель на полу не совпадало с количеством пассажиров. Четыре пары обуви, включая собственные башмаки, и полок четыре, как положено в купе второго класса — здесь все логично. А пассажиров только двое — он и женщина наверху. А соседи, надо полагать, особенные: подле дамских сапожек высились огромные мужские сапоги, хромовые, блестящие, в каких хаживают русские офицеры.
Пора было гасить свет и спать, и он собрался уже запереть дверь, потянулся к металлической цепочке, однако соседка сверху остановила его, сказала с упреком, что следует подождать двух других обитателей купе. Голос женщины доносился сверху, самой женщины не видел. По словам соседки, попутчики отправились в ресторан сразу же, как только занесли чемоданы в купе и переобулись.
— Не закрывайте дверь. Наши соседи скоро придут, — сказала соседка сверху. Действительно, в купе вошел тощий человек.
Внешность вошедшего была столь примечательна, что барышню за его плечом сразу заметить было непросто. Мужчина был сух, костляв, жилист; крупные передние зубы торчали вперед веером. Мужчина распахнул большой рот с красными больными деснами и кривыми зубами и сказал:
— Всем — здравствуйте.
Недобрым было это приветствие. Человек глядел на окружающих подозрительно, тем разительнее была приветливость его милой спутницы.
Женщина протянула тонкую тихую ладонь:
— Соня Куркулис, я художник.
Смешная фамилия нисколько не портила образ скромной и красивой девушки. Сразу было понятно, что она отнюдь не жадная, напротив — робкая и отзывчивая. Голос тоже был деликатный и робкий, и, когда девушка произносила фразу, казалось, будто она извиняется, что привлекла к себе внимание.
Зубастый мужчина, напротив, говорил напористо, он сообщил во весь голос:
