— А я, если раз в год не приезжаю, тоскую. Как тополиный пух летит, помните? И это особое время, когда вот-вот черемуха зацветет, когда воздух нагрелся весной. А как играли в шарады на дачах? Помните подмосковные дачи?
— Мы не играли в шарады. У нас дачи не было.
— Но апрельскую капель не можете не помнить? Тяжелые морозы, пальцы сводит даже в перчатках… Сосульки в руку толщиной, наледь на тротуарах. А потом весна. Неожиданно, обвалом с крыш.
— Забыл, — сказал Рихтер.
Растекшийся в социалистической распутице город, ту расхристанную Москву он любил. Отец еще был жив — старик продолжал писать философию истории, писал всю жизнь корявым почерком на листочках, которые и не трудился собирать. Листы копились по углам квартиры. Старик не замечал происходящего в России, только кривился, когда толстый реформатор Гайдар (вчерашний сотрудник журнала «Коммунист») вещал в телевизоре: «шоковая терапия», «обнулить сбережения», «в будущее возьмут не всех». Старик косился в телевизор, шаркал к столу, горбатился над листом — а уж какая там философия у истории — из неразборчивого почерка вычитать было нельзя. Старик сказал сыну, что историю лучше изучать в Оксфорде — в Москву можно будет вернуться, когда бандитские и банкирские страсти улягутся. И Марк Рихтер уехал.
Отца похоронили на Востряковском кладбище, стоит деревянный крест, хотя Кирилл Моисеевич Рихтер вряд ли был христианином.
— Как думаете, — Соня Куркулис его спросила, — долго продержится новый тоталитаризм? Год осталось терпеть? Или дольше?
— Пятнадцатым веком занимаюсь, — ответил Рихтер.
— Если бы я столько знала! — Соня улыбнулась: так улыбаются знаменитостям, умиляясь их скромности. — Скажите, реально возродить Российскую империю?
— Империи распадались, их потом опять строили.
Кристоф за соседним столом возвысил голос и заглушил контральто Сони Куркулис.
— Вы, как погляжу, религиозная, — обращался немецкий анархист к четвертому пассажиру из их купе. Женщина с верхней полки тоже пришла на завтрак, мелко перекрестилась перед трапезой. Кристоф оглядел ее критически.
— И крестик носите? Это что на вас такое надето — ряса? В церковь ходите?
— Обязательно, — подтвердила пожилая женщина в рясе.
— В мире проблемы — а вы в церкви отсиживаетесь! Война будет!
— Мы не отсиживаемся, — примирительно сказала женщина, — мы в Россию едем с антивоенной миссией.
— Это еще зачем? Вот что скажу: отстаньте от России! Так и передайте в Ватикан!
— Церковь призывает к миру, — мягко сказала женщина в рясе. — Мы все, и католики, и ортодоксы, должны объединиться.
— А вы не думаете, что миру как раз война и нужна? Только война и спасет!
— Война людей убьет, — сказала монахиня.
— Так пусть в рай отправятся! Война перетряхнет продажный мир.
А за окном ветер взметнул порошу; белая мгла закрыла окна поезда, мокрой простыней залепила стекла. Темно стало в вагоне-ресторане, точно не завтрак сейчас, а ужин.
— Чуть что — Россия виновата. А за германских рабочих вы молитесь?
— Страшно в темноте слушать анархиста, — вполголоса сказала Соня Куркулис, — каркает, как ворон, правда?
— Мы за всех молимся, — сказала монахиня.
— Вот-вот! Помолитесь за олигархов! За банкиров помолитесь! Знаете, какая у меня пенсия? Всю жизнь вкалывал, а сейчас мне за квартиру нечем платить.
— Вы тяжело работали? — сочувственно спросила монахиня.
— Да уж тяжелее, чем вы! Вы в котором часу встаете? А я к восьми утра на службу ходил!
— У нас первая служба в шесть утра, — сказала монахиня. — Заутреня.
— Нечего сказать — служба! Очень утрудились: поклоны бить. За капиталистов молитесь. Помоги, Господи, чтобы война банки не тронула. Признайтесь, что все христиане — марионетки Америки, — каркал Кристоф. Его рот действительно раскрывался, как у ворона. На оксфордского ученого ворона Кристоф похож не был; то был дикий кладбищенский ворон. — По заказу крупного капитала обвиняете российского президента. Вы лучше за Россию помолитесь!
— Я должна вмешаться, — сказала Соня Куркулис и, привстав, звонко сказала, обращаясь к лысому анархисту: — Обвинения обоснованы. Располагаю информацией! Сотрудничаю с российским писателем Зыковым, чтобы писать правду о русских лагерях и украинских борцах.
— Какие еще лагеря? Какие тюрьмы?
— Тюрьмы, куда бросают инакомыслящих.
— Вранье все это. Американские газеты читаете? На здоровье. Вы посмотрите, что в Донецке творят ваши американские кураторы. Бомбят мирный русский город!
— Диверсанты и террористы захватили город в чужой стране.
— Русские люди, — сказал Кристоф, обводя попутчиков взглядом, останавливая взгляд на каждом, чтобы пробудить в нем совесть и разум, — не захотели смириться с тем, что Украина пошла капиталистическим путем, продалась Америке. В Донецке возрождают принципы социализма.
— Бандитский социализм уже был, — сказала Соня печально. — Мы знаем, что это такое.
— Понятно… — отмахнулся Кристоф. — Знакомая песня. Существуете на деньги американского Госдепа.
— О, вот как! А вы на чьи деньги путешествуете? — не удержалась Соня Куркулис. — Нищий анархист едет в круиз!
