Ресторан в поезде работал с шести утра, и Рихтер пришел к открытию; писал письмо жене, пил кофе. Круассаны еще парижские и кофе похож на кофе, за окном шли плоские мокрые пейзажи восточной Германии. Тощие деревья и дряблые кусты, ветер таскал черные ветви из стороны в сторону. Сыпал негустой снег, пороша белила черные насыпи у железной дороги. Снег лег между шпалами, а сами шпалы остались бурые — соседнее железнодорожное полотно, полосатое, как лагерная роба, тянется вдоль окон, а дальше — прибитые ветром к земле домики.
Через час, когда допивал вторую чашку, пришла в буфет и Соня Куркулис. Тоже спросила себе кофе и, поставив чашку на стол подле него, отправилась в соседний вагон, искать коменданта поезда — есть такие аккуратные пассажиры, что непременно хотят знать расписание движения по минутам: когда какая остановка, нет ли задержки.
И точно, поезд постоял минут десять без видимой причины.
— Могло дерево поперек путей упасть, — сказала Соня с тревогой. — Глядите, какой ветер. Вдоль дороги поваленные стволы лежат.
Едва Соня ушла, как в ресторан явился Кристоф в черных армейских сапогах и в наглухо застегнутой военного образца черной тужурке. Подозрительно огляделся, прищурился, выискивая подвох; подошел к буфетчику.
Кристоф спорил с буфетчиком, выяснял, какого дня выпечка.
— Вчерашние круассаны продаете? В Париже закупились, ночь держали в холодильнике и подаете как свежие.
— Это поезд, тут пекарни нет.
— Пекарни нет… А совесть есть? Мне — яйцо в стакане. Есть здесь яйцо в стакане? Ei in einem Glas!
Когда Кристоф перешел на немецкий язык, его интонации стали еще более требовательными.
— Яйцо в стакане! Как не знаете, что это такое?!
— Могу вам яичницу сделать.
— Безобразие.
Рихтер следил, как Кристоф требовательными жестами заполнил свой поднос: буфетчик отыскал сливки, хотя поначалу утверждал, что сливок нет.
Укоризненно качая головой, Кристоф сел напротив Рихтера — утвердил на столе свою чашку с кофе и тарелку с булочками, сдвинув в сторону чашку Сони Куркулис.
— Видите ли, — сказал Рихтер, — здесь уже сидит Соня Куркулис.
Завтракать, сидя напротив Кристофа, не хотелось.
— Мадам Куркулис, мадам Куркулис… — пробормотал Кристоф. — А где она? Не вижу. Спит еще, наверное.
— Отошла на минуту, но вот ее чашка.
— Так пусть за другой стол сядет. А я люблю по ходу поезда сидеть. А то у меня голова кружится. Особенно после шампанского.
— Сочувствую.
— На черта мне ваше сочувствие. Всю ночь уснуть не мог!
— Уверяю, вы спали крепко. Даже храпели, как и предупреждали.
— Конечно, храпел. Проблемы с носоглоткой. И еще это шампанское! А столов вокруг много. Выбор имеется. Вот пусть туда садится.
— Вы правы, — сказал Рихтер, — я, пожалуй, последую вашему совету. — Прихватив свою чашку и чашку Сони, он пересел к столу у другого окна, на противоположной стороне вагона.
Из этого окна он видел долгий товарный поезд, бесконечное количество одинаковых вагонов. Потом вагоны закончились, открылось белое, в пороше, поле.
Вернулась Соня, поискала его глазами, нашла; села за стол.
— Ах, мы сменили стол! — сказала и засмеялась. — Спасибо, что спасли мой кофе. Анархист мог экспроприировать. А кофе необходим, я проваливаюсь в сон. Знаете, ночью глаз сомкнуть не могла! Чудовищно, правда?
— И я не спал. Значит, вы с ним только на перроне познакомились?
— Знала бы, что он такой фанатичный левак, близко бы не подошла. Он, представьте, аплодировал дикой толпе на вокзале. Да-да! В ладоши хлопал — а я смотрела на него с ужасом. Но потом решила, что он в насмешку аплодирует, знаете, как плохим актерам — саркастически. Мы, бывшие русские граждане, ко всему революционному относимся настороженно. Правда? — она заглянула в глаза собеседнику.
— Полагаете, я — русский?
— Скажите, вы — Марк Рихтер? Узнала сразу. В Оксфорде преподаете? Это ведь вы?
Марк Рихтер поглядел на собеседницу, лица вспомнить не смог.
— Вы мою сестру учили! Клара Куркулис, не помните такую? Мы сначала эмигрировали в Латвию, получили латышские паспорта. Потом год провели в Оксфорде, там она на ваши лекции ходила! Потом в Париж переехали, Клара сейчас борется с Путиным по всей Европе. Вам не попадались ее статьи?
Рихтер не ответил.
— Даже Влад Цепеш хвалит Клару, а он человек непримиримый. Знаете, как Клара умеет резко сказать! Ее статью «Стыдно быть русским» я выучила наизусть. Кларе нельзя въезжать в Москву, ее сразу арестуют. Но я каждый год езжу. Хотя страшно. Но мы рук не опускаем.
— Политикой занимаетесь?
— Я в оппозиции, — Соня засмеялась, устыдившись высокого слова. — Громко звучит. Но это в самом деле так. Видите ли, мне заказали иллюстрации к будущему роману Зыкова.
— Неужели? — и против воли в памяти Рихтера появились иллюстрации Клапана к Мюнхгаузену. — О чем книга?
— Книга о российском произволе. Представьте: мои акварели, а рядом его строчки. В этом и состоит призвание русской культуры: из тяжести недоброй создать прекрасное… Вы давно в России не были?
— Давно.
