— Делаем что возможно, товарищ полковник, — сказал майор Махонин ослабевшим голосом. — Так и воюем.
— Используют нас, как шлюх одноразовых. Соединить с Варфоламеевым немедленно. Ты, Махонин, отправишься на гауптвахту сам или послать за конвоем? В бою мне тряпки не нужны. Если бой проиграем, я тебя лично шлепну. И быстро пришли сюда толкового капитана.
Телефонист кричал в трубку, Варфоламеева искали, доложили, что объезжает блокпосты.
Варфоламеев формально был прикомандирован к 6-й казачьей бригаде, и его часть находилась в десяти километрах от группы Оврагова, но подчинение у воинских частей было разное, и приказы не корректировались. Это вообще была главная проблема украинской войны — нет единого командования и нет единого плана кампании.
— Впрочем, отставить, не звони. — Оврагов сказал телефонисту. — Пошлю вестового. Капитан, — он кивнул прибывшему капитану Савельеву, хмурому, собранному человеку, — на улице меня ждет ординарец. Пригласи его.
Капитан вернулся с ординарцем Оврагова.
— Где тот мальчик, который вился рядом? Пешков фамилия. Он где? Пусть немедленно выезжает, ищет Варфоламеева; тот назовет удобный пункт встречи через сорок минут. На все у мальчика Пешкова четверть часа и машина.
— Сдриснул Пешков еще в Наро-Фоминске, — сказал ординарец. — Пятисотый. Что с него взять.
Пятисотыми называли тех, кто записывался в ополчение, а потом, поняв, что прогулка веселой не будет, уходил с войны, как уходят с неинтересного спектакля. Двухсотых (номер 200 означал убитого) и трехсотых (номер 300 — раненый) было много. Но пятисотых было тоже много.
— Ты видел, как он ушел?
— Убежал. Видел.
— Почему не застрелил? Дезертиров теперь расстреливаем.
— Бежал шибко быстро. Не успел.
— Плохо стреляешь, после боя три дня ареста. Поедешь к Варфоламееву сам.
Ординарец вышел, а капитан Савельев сказал Оврагову:
— Так ведь надо погнать фрицев, товарищ полковник.
Теперь говорили не «хохлы», а «фрицы», потому что на линию огня вышли германские танки «Леопард» и война — так казалось солдатам — стала продолжением войны с гитлеровской коалицией.
— Безусловно, — сказал Оврагов. — Если бегать с фронта перестанем.
Паша Пешков и впрямь убежал.
Человек рассудительный, привыкший взвешивать все «за» и «против» в любой ситуации, Паша Пешков пришел к выводу, что, выбирая между службой путинскому режиму и службой иностранному капиталу, следует предпочесть тихий третий путь. К чему крайности? Служба в рядах уголовников и битва с украинской армией сулила ему смерть, вероятно мучительную. Сотрудничество с иностранными эмиссарами грозило арестом и тюремным сроком в российских застенках. А путинские соколы известно какие — беспощадные и черствые. Его, правда, чуть было не пригласили на роль стукача в карательные органы России. Но шпионаж в пользу правоохранительных органов тоже был чреват неприятностями. Столичная интеллигенция умеет, когда хочет, свести счеты: вычисляет предателей и доносит украинским партизанам. Доносы писали практически все. То и дело всплывали рассказы о путинских наймитах, которых террористы взрывали в машинах и в туалетах. Зайдет внештатный сотрудник ФСБ в туалет помочиться, а в сливном бачке унитаза — динамит. Агент нажмет кнопку слива — и бабах!
Нет, ничто из перечисленного не блазнило Пашу Пешкова, но менее всего — битва за Бахмут.
Обдумав свое положение в тесном кругу товарищей по оружию, Паша пришел к выводу, что из этого тесного круга следует незамедлительно выбраться. Оружие и амуницию он выбросил в снег, бежал резво, но расчетливо: никак нельзя было попасть в расположение Кантемировской дивизии, что под Наро-Фоминском. Поэтому Паша заложил петлю в лишних восемь километров, бежал через снежные поля, но зато, когда появился в черте Москвы — то в этом оборванном тощем человеке никто бы не признал дезертира. Паша напоминал таджикского разнорабочего, ищущего, кому бы предложить свои услуги. Самым рациональным выходом, решил Паша, будет возвращение в квартиру к Наталии Мамоновой.
Что и говорить, расстались не лучшим образом, но во многом он виноват сам. В конце концов, что стоило ему промолчать? Подумаешь, гордость проявил! Не нравится ему, видите ли, что у его сожительницы имеются любовники. Ах, скажите, какой переборчивый! Ну да, Наталия — женщина любвеобильная, такой пышной даме требуется признание, нужны поклонники. Да, можно и приревновать. Однако, если уж быть до конца последовательным, связи Наталии обеспечивали весьма завидный комфорт. Уровень жизни в квартире Наталии был не просто лучше среднеарифметического уровня жизни москвича, нет! То был достойный уровень жизни по европейским меркам. Отведав баланды из котелка и промерзнув в вагонах, начинаешь ценить провансальское розе и мягкий диван.
Следует потерпеть. И мало того: пока Паша брел, утопая в снегу, от Наро-Фоминска до Москвы, он пришел к выводу, что мог бы принимать более активное участие в жизни Наталии. Не только пользоваться плодами ее успехов и побед, но даже и находить для Наталии партнеров. Должен же и он вносить свою лепту в семейный уклад.
